Не Михей ли Ербанов, бывший глава республики и уже расстрелянный как враг народа, создавал в год основания республики общество «Бурлёт», филиал «Добролёта», и вводил республиканское воздушное сообщение? Чего это ради степняку Ринчинову петь «Авиамарш»? Не пересекались ли они где-нибудь с Ербановым? Пусть уж лучше героем бурят-монгольской сцены станут фольклорный Энхэ-батор, совесть народа, или молодец Мэргэн и красавица Хурган-Ногон, нежели биомеханики-авиамеханики! Гомбожап преследовал великую цель – сохранить республиканские таланты от возможных преследований и оговоров. А для этого они должны следовать партийности со всей строгостью. И это следование по прямому пути поможет продвинуться за год в творческом росте на десять-пятнадцать лет вперед. Ведь прямой путь – он самый короткий.
Мунхэбаяр и Ольга, простые люди и артисты, жили своими переживаниями в то время, когда вертелся огромный маховик советской общей и республиканской частной истории. Нет, безусловно, свои переживания были и у Цыдынжапова, и у Туманова, и у Моисеева. И у всех больших людей предстоявшей декады были личные переживания, и если их рассмотреть, то они, может быть, такими же почти, как у Мунхэбаяра и Ольги, окажутся. Да ведь у больших людей это очень глубоко все спрятано.
А будто не спрятано все было у Мунхэбаяра и Ольги! Еще вчера они познакомились, а сегодня уже муж и жена!
Мунхэбаяр подал брачное свидетельство Исидору Рыку.
– Вот, возьмите, Исидор Львович!
– Это что, мне? – вдруг взвился тот. – Это вам, вам нужно хранить эту бумагу. Хранить свой брак всю жизнь в целости и сохранности. А я соответствующую запись на отдельную комнату в Москве внесу.
– А на отдельную комнату в Улан-Удэ? – нашелся наш артист.
– В Москве будете стараться, тогда может быть. Не вздумайте играть свадьбу! Пока вы отсутствовали, я объявил однодневный отдых для подготовки к отъезду. Послезавтра на поезд – и в Москву. А сегодня вечером каждому находиться в своей комнате для переклички и уточнения.
Новоявленные супруги Ринчиновы пошли по улице, не глядя друг на друга и не разговаривая. На них, словно откуда-то сверху, нашло оцепенение. Вдруг пробросило первым снежком, и они заметили, что смеркается. На лестнице общежития, где вчера состоялось их знакомство, они молча расстались и пошли каждый в свою комнату.
Мунхэбаяр открыл дверь в свою.
– Мэндэ! – Он удивленно оглядел комнату, в которой не ожидал кого-либо увидеть.
Парни сидели по своим кроватям в той позе, в которой раньше по дацанам сидели бронзовые будды, – с вывернутыми босыми ступнями на уровне бедер, сложив ладони лодочками у груди.
– Мы думаем, – объяснился Ганбата, самый решительный в комнате; его имя значило «крепкая сталь», что очень близко к фамилии товарища Сталина. – Мы думаем о Москве.
Ринчинов тоже забрался на кровать с ногами и стал думать, но очень скоро понял, что сильно голоден.
– Ганбата, – попросил вкрадчиво он, – можно я воспользуюсь правом дарги? Принеси мне что-нибудь поесть. Ну, так, чтобы ни у кого не отнимать тарелку.
Ганбата вскочил немедленно и босиком умчался на кухню. Его долго не было. Между тем на дворе совсем стемнело, и свет уличного фонаря осветил стол в комнате, оставляя углы в темноте.
– Ганбата ест, – изрек Еши, брат Ганбаты.
Кормилец вернулся с чашкой дымящегося бухлеора, ломтями хлеба.
– Ждал, когда сготовится, – пояснил он.
– Спасибо, Ганбата, – поблагодарил Ринчинов. – А скажи, на кухне много девушек?
– Много, товарищ дарга. Бухлеор разливала Ольга. Ну, знаешь, которая всегда молчит и странно улыбается. Сегодня она улыбалась еще страннее, чем всегда.
– Да? – отозвался Ринчинов рассеянно. – Ольга?
– И ты тоже сегодня странный, товарищ дарга.
– Не называй меня так, я же пошутил.
– Мне тоже нравится шутить, товарищ дарга!
– В самом деле, Мунхэ, ты, наверное, как и мы, задумался о Москве? – спросил Еши.
Ринчинов выпил бульон через край чашки и съел разварившееся вкусное мясо.
– Еще бы мне чая принес, Ганбата, – снова попросил он, страшась увидеть Ольгу.
– Может быть, Мунхэ, тебя и в самом деле начальником назначили? – робко подал голос Батлай.
Ганбата принес большую пиалу с забеленным зеленым чаем, с присыпкой жареной муки и тающим сливочным маслом.
– Отлично живем, отлично питаемся, социализм крепнет на глазах, – повеселел Ринчинов и понял, что на вопрос Батлая надо ответить. – Не назначали меня начальником, Бат. Я не в своей тарелке оттого, что я сегодня женился.
– Женился? – удивились парни хором. – Мы не видели, чтобы ты гулял с девушкой. Это для нас неожиданность.
– Еще какая неожиданность, – согласился Ринчинов, – даже для меня самого. Я сам еще вчера не предполагал ничего такого. И сейчас я жду проверяющего и не могу отлучиться из комнаты.
– На кухню нам можно выходить.
– А мне нельзя.
– Это почему?
– Жены боюсь. Не женитесь, парни, никогда.
– Да мы не собираемся. Очень надо. Что, жена запретила на девушек смотреть?
– Если бы, – вздохнул Ринчинов. – Ну Ганбата, пожалуйста, принеси еще чая! Ты же понял, как я страдаю!
Ганбата умчался с пиалой и принес чая еще.
