Следующий день для участников декады оказался сверхнапряженным. И вот они уже в рельсовом пути, сначала по просторам родной Сибири, овеянной осенним горчащим запахом улусных и поселенческих дымков. «И дым отечества нам сладок и приятен», – эти слова поэта были близки, наверное, здесь всякому. А дальше приходилось убеждаться в словах товарища Сталина, что «СССР – великая железнодорожная держава». Состав делегации тянул новейший мощный товарный паровоз «Феликс Дзержинский». Хотя около половины парка паровозов СССР составляли устаревшие машины, произведенные еще до революции, Транссиб, как главная магистраль Евразии, к тому же имеющая выход к Тихому океану, снабжался подвижным составом в наилучшей степени. Построенный совсем недавно Улан-Удэнский паровозоремонтный завод притягивал к себе лучшие резервы. Это касалось и путей, и сигнализации. Даже стрелки, по стране имевшие ручное управление, в Восточной Сибири переводились на автоматику. Те станции, через которые на запад шел состав с участниками декады, ко времени прохода его через них чистились и украшались плакатами и транспарантами. Кто-то позаботился о том, чтобы артисты прибыли в Москву с самым хорошим настроением.
Дело у Мунхэбаяра и Ольги наладилось так, что они теперь встречались на стоянках и вместе прогуливались по перрону, не догадываясь о том, что слух, будто дирижер Исидор Рык их поженил, облетел весь состав. Слух дошел до самого Рыка. Привыкший повелевать оркестром, тот не придал ему ровно никакого значения. Он был из тех людей сталинского призыва, о которых до сих пор словами поэта говорят: «Гвозди бы делать из этих людей». При этом Исидор Львович имел душу нежно-поэтическую и чувствительнейшую к малейшей фальши любого музыкального инструмента. В отношении Мунхэбаяра и Ольги он знал, что был прав, поскольку, прежде чем отправить их в ЗАГС, имел возможность несколько секунд их лицезреть.
Новоиспеченные супруги производили странное впечатление. Их очень смущало присутствие друг друга, но они не могли не встречаться, осознавая кроме внутренней потребности еще и долг. Время жило чувством долга, и это последнее, находящееся в повседневном потоке, давалось легче, чем исключительно личное. И поезд жил сообща, был наполнен песнями, звучанием музыкальных инструментов, топотом ног, отбивавших такт на крошечных площадках, порой чуть больше пары подошв. Над каждым спальным местом висели нарядные национальные костюмы и малгаи, каждому были пошиты новенькие гуталы. Так что, заблудись потом кто-то в Москве, их можно будет найти по нарядам. Ринчинов ехал в европейском костюме. Его душа успела раздвоиться; он чувствовал себя уже не столько азиатом, сколько евразийцем. И все эти перемены в нем произвели оброненные его отцом Ринчином слова о певце Федоре Шаляпине. Прогуливаясь с Ольгой, Мунхэбаяр стремился оказаться поближе к тому вагону, в котором ехало руководство декады, чтобы ему разрешили спеть не входившую в программу песню, которую пел Шаляпин, – «Из-за острова на стрежень». Тихони, как всем известно, бывают очень настырными.
Наконец, на Урале уже, на станции Свердловск, где погода оказалась очень солнечной, стоянка – долговременной и состав покинули все до единого, в толчее стихийно возникавших ёохоров, песен, балетных прыжков Мунхэбаяр и Ольга оказались среди прогуливающихся руководителей. Они увидели и Иосифа Туманова, и Игоря Моисеева, и еще многих неизвестных им важных людей в шляпах. К композитору и автору музыки к «Энхэ-Булат батору» Маркиану Фролову, свердловчанину, прибыла целая толпа музыкантов и друзей из местных. А Мунхэбаяр лицом к лицу вдруг столкнулся с Гомбожапом Цыдынжаповым. Тот первый кинулся жать ему руку.
– Мэндэ, Мунхэ и Ольга! Поздравляю вас со вступлением в брак и поездкой в Москву! Вот видите, сама Бурят-Монголия обеспечила вам медовый месяц! Когда я в первый раз много лет назад услышал, как ты поешь, Мунхэ, я понял, что ты далеко пойдешь!
– Мэндэ, Гомбо! И я тебя поздравляю! Ты вновь увидишь Москву и метро! – не без иронии откликнулся наш гений и, торопясь, пока Гомбожапа не оттерло хаотичное движение оживленной массы пассажиров, сказал: – Я хочу с тобой посоветоваться. Я исполняю песню «Жаргал» на музыку Батуева и слова Галсанова. Но как бы мне хотелось исполнить со сцены Большого театра еще и русскую народную песню «Из-за острова на стрежень»! Будут ли москвичи аплодировать мне, полудикому улуснику, так же, как своим великим певцам?
– Ну, если ты полудикий, Мунхэ, возьми лук и стрелы! – откликнулся Гомбо, втайне любуясь артистической фигурой Ринчинова и вдохновенным его лицом.
Артисты всегда выглядят лучше других, потому что они поют и танцуют, тренируются в силе и ловкости, заботясь о единстве души и тела.
– Ну Гомбо, ты же меня понимаешь!
– Понимаю, – согласился Гомбожап. – Я поговорю с Иосифом Михайловичем. Прямо сейчас поговорю, если получится. В шуме еще лучше договариваться о неожиданных вещах. Когда нет порядка, так несложно принимать неразумные решения. Идем!
