– Док, ты мне нравишься. Правда. Но не нужно окислять мне мозги. Если Ястребица привела сюда эту армию – значит, так надо. Если она встала против Мытаря, то это Мытарь нас предал, не она. Она вырастила на своих руках весь этот город. Она – его мастерица и мать, а значит, она делает так, как лучше. Вот и все.
– Все гораздо сложней…
– Все просто. Я свою жизнь живу не зря. И Ястребица будет мной гордиться. Вы все будете.
Она направило револьвер на Оутнера, отдав ему знак вставать.
– Деточка, – вздохнул доктор, осторожно поправив на покрытом пылью носу круглые очки в простой проволочной оправе, – все оборотни в этом городе зависят от ипостаси Ястребицы. И Мытарь – тоже зависит от ее Луны. Но этот механоид вырос не здесь и, несмотря на свои годы, пока что еще не установил циклы смены ипостаси и не привязался к Ястребице. Он может выбирать. Единственный из нас всех. Выбирать сам.
– И что это значит?! – рявкнула нетерпеливо Аннарр, и доктор вздохнул:
– Что ему бесполезно угрожать, родная. Что его следует уговорить.
– К нам идут, – оборвала обоих Дайри, осторожно выглянув на улицу. – Четверо. Все вооружены.
Аннарр прижала дуло ко лбу Оутнера, но ее внимание привлекла Дайри звуком взведенного курка.
– Мы будем все сидеть тихо, – произнесла одними губами она, но эта фраза только растянула улыбку на лице Аннарр.
Дайри посмотрела ей в глаза очень внимательно и очень честно. Так, как смотрит на врага враг, предупреждая об одном, самом искреннем и самом важном в жизнях их обоих: «я понимаю мир точно так же, как ты». А потом набросилась на нее сверху вниз, и в ушах доктора, оцепеневшего рядом с Оутом, не прорвавшаяся наружу боль и не излитый яростью крик с требованиями, чтобы тебя заметили и любили, прозвучали оглушительной тишиной.
Выстрел прозвучал, но его заглушил полный рюшей и завитков корсет Дайри, а потом Дай схватила свою противницу за шею и навалилась на нее всем телом. Аннарр нащупала нож у себя на бедре и попыталась всадить его Дайри в бок, но та оказалась настороже и заломила ей кисть так, что лезвие вошло Аннарр под ребра. На этом все и закончилось.
Доктор спохватился, попытался что-то сделать, но Оутнер придержал его, некрепко, за плечо, указывая на скользящие мимо дома и по половицам в редком свете газовых фонарей тени. Эти тени прорезали прямоугольник лившегося с улицы газового света у двери, а потом промелькнули в окне, холодно приласкав распахнутые в ветхий потолок глаза женщины.
Любовь нельзя купить. Это знают все, но мало ли что еще невозможно: опуститься на дно темных глубин, взлететь к облакам, подчинить себе молнию? Невозможно – это просто синоним будущего времени, и, видя другие успехи тех, кто бросил невозможному вызов, мы предлагаем все большую и большую цену за то, чтобы кто-то стал таким, каким мы его придумали. Тем, кто наконец позволит нам стать полноценными. Тем, чью искренность мы сможем заслужить своей безусловной готовностью к жертвенности.
Тени проскользили мимо и ушли дальше.
Оутнер, двигаясь как можно осторожней, подполз к тому самому прямоугольнику в полу и, позвав на помощь доктора, вскрыл люк в машинное отделение. Старику хватило времени взглянуть на рану Дайри и понять, что она не опасна. Корсет на этот раз спас реставраторше жизнь. Корсет с металлическими вставками. Толстыми, насколько это позволял крой, кусками брони, смыкающимися крепко между собой, когда вокруг талии натягивается шнуровка.
В таком очень сложно ходить, в таком очень сложно дышать, в этом всём неимоверно трудно жить, но этот корсет, и эти ботинки на толстой подошве, и все эти кружева в ее волосах были в прямом смысле слова тем, чем казались, – броней. Защитой Дай от внешнего мира, подспорьем, если вдруг она решится пойти одна против всех, одна против целой армии. И она шла. Она всегда шла. Ей спасло жизнь это все и еще, как мы узнали потом, – облегченные пули, рассчитанные на то, чтобы по возможности сохранить Оуту жизнь, даже если придется стрелять в него.
Как только путь вниз оказался свободен, механик свесился туда по пояс, а потом и вовсе нырнул. После чего внимательно прислушивающийся доктор узнал много способов сочетать ранее известные, хотя и никогда не употреблявшиеся им самим обсценные корни. Оутнер явил именно ту манеру изъяснения, когда сколь угодно непривычному уху становится все интереснее и интереснее с каждым оборотом.
– Не принимайте на свой счет, док, – пояснила на всякий случай Дайри и, когда мужчина посмотрел на нее сквозь покрывшиеся мелкой пылью очки, добавила: – Это он ласково. Как со своими.
– Док, – позвал снизу Оутнер, – оставьте Дай-дай на страже и спускайтесь ко мне. Поде́ржите свет.
