– Можно, если согласен не брать ничего из того, что травма тебе может дать: силы бороться, смысл жить, знание о том, как собрать себя заново. Я ничего не взял у этой травмы. И поэтому ни сейчас, ни потом я ей ничего не отдам.
– Ты – ключевая деталь в восстановлении тела Спящей Госпожи. Ястребица поменяла ипостась именно потому, что ты появился в достаточной близости от города. И твой отец…
– Пожалуйста, хватит, – попросил очень холодно Оутнер. – Может, мой отец был хорошим механоидом, может – плохим. Может, он был из тех, кто открывает злу двери ключом, скованным из добра, может, наоборот, – я не знаю, и я не буду в этом всем разбираться. Это одна из миллионов историй, не имеющих ко мне отношения. Мне все равно.
– Мой мальчик…
– Пожалуйста! – прервал его Оутнер, впервые на нашей с Дайри памяти повысив голос. – Я возвращаюсь туда, где мне место. К дому, который я отреставрировал и поднял из хлама. К мужчинам и женщинам, которые ждут этот дом. К мальчику, который считает меня мастером, но мечтает быть медицинским инженером.
– Как я.
– Как он сам!
Повисла тишина. И Оутнер, повернувшись назад к саркофагу, тихо заключил:
– Теперь мы идем домой.
Он провел рукой, и дом очнулся от векового сна.
Если дальнейшее вам покажется странным (хотя чего только странного у нас тут уже не происходило), то знайте, что вообще-то Оутнер составил вполне сносный план, разбитый на этапы и подэтапы. Так что большую часть времени наш дорогой механик действительно был уверен в том, что делает, по крайней мере в общих чертах. Затрещал по швам этот план с самого начала, когда Оут только включил самоцветное сердце.
А между тем, если бы он внимательнее слушал старика, обратил бы внимание на то, что дом, где остался жить его отец, остался последним от старого поселения. А значит, его состояние на тот момент следует охарактеризовать как самое-самое лучшее. А самое-самое лучшее состояние в городе-скауте всегда у того дома, который вовсе и не дом.
Точнее, он не предназначен для проживания. Потому что он – рубка рулевого состава. Если ты не механик, специализирующийся на ходячих домах, а, например, потерявший семью погонщик цистерн и никогда не видел ничего сложнее самоходной платформы, то ты вряд ли сможешь отличить одно от другого.
Ты просто заберешься внутрь и попытаешься наладить жизнь. Найдешь подвод воды аварийного пожаротушения, превратишь мастерскую в кухню и там же накажешь всем мыться. Узкую спальню дежурного оборудуешь под жилую комнату и поселишься там с женой. Из верхней комнаты вынесешь весь ржавый хлам, когда-то служивший для управления городом, заложишь огромное смотровое окно сохранными кусками крышного железа и отдашь детям. Получится жилой дом.
Очень странный, очень тесный, с половинчатой лестницей, но, как покажется тебе в тот момент, теплый. А дальше все случится так, как должно: патологическая войра, засохшая за столько лет, попадет в ликровую систему, оживет, и все, кто останется в доме, кто останется строить новый город, умрут один за другим, начиная с младших. В течение одной-единственной зимы, которую ты проведешь за перегонкой, рискуя каждые день и ночь замерзнуть насмерть.
Что сказать, жизнь умеет шутить, только смерть всегда шутит тоньше.
Но всегда что-то остается, и у тебя в этом пустом странном городе остался сын в утробе женщины-оборотницы, уже обещанный полностью механическому мужчине в обмен на жизнь города, где теперь некому жить.
Но и уходить из этого города, кажется, тоже некуда, и вот сюда приходят новые и новые то беженцы, то погорельцы, обездоленные, с хромой судьбой, и все они, один за другим, умирают от этой старой болезни ликры – кто через год, кто через пять. Но умирают. Умирают, оставляя после себя младенцев в утробе этой женщины, а дети растут. И у них у всех одинаковая судьба. Жизнь обещана, и она дана, а какая это жизнь? Пусть хоть один… пусть хоть кто-то один выбирает.
Но Оут не слушал старика, и потому его очень удивило, что в момент, когда ожило механическое сердце дома, зажегся и айровый свет в глубокой, расположенной под сетчатым полом и уходящей вниз на несколько этажей шахте.
Этот свет обнажал все новые и новые внутренние механизмы спрятанной под песком ходовой части. И ходовая часть эта принадлежала не дому, как думал, интерпретировав обрывистые детские воспоминания, Оутнер, а городу, всему городу, стоящему на единой платформе. И город этот, решив, что его время пришло, мгновенно собрался в путь.
Библиотекарь замер, не веря своим глазам, а потом заспешил наверх. Доктор последовал за ним, но Оут обернулся и рассудительным тоном велел:
– Оставайтесь внутри.
– Мальчик мой, послушай, – предпринял старик последнюю попытку достучаться до Оутнера, но тот уже все сказал.
