Я еще раз, запрокинув голову, поглядела вверх. Истинный масштаб кошки отсюда, тем более при неполном освещении, оценить не представлялось реальным. Как много места занимает город, если из него выпустить все пространство, предназначенное для жителей, как воздух из шарика?
Как много места займет целый город, если отминусовать нас? Наш, обычный, какой-нибудь четыреста пятидесятый, – наверное, не больше лапы этой кошки; а тот, дикий, невероятно большой, где жил путешествующий с велосипедом старик?.. Я не знаю. Я бы потерялась в нем, как в пустошах. Теперь, когда у меня больше нет дома.
– Мне кажется, нам не нужно думать, что
Этот дундук на печи только что обвинил меня в том, что я не хочу брать на себя ответственность. Я! У меня ходячая библиотека на фронтире, между прочим!
Так. Кошка. Кошка. Мех Кошка имела в точности такой же, как и коты-оборотни, – длинные, крепкие и тонкие нити из войровых включений и цепей микроскопических механизмов…
У меня больше нет дома. Не в том плане, что у меня теперь нет Дрю, а в том, что мне больше негде с ней ходить. За фронтиром нет читателей. Если мы вернемся, нас убьют. Нас в любом случае убьют, как бы далеко мы ни забрались. Мы навели ствол на Красного Тая и выстрелили. Нам этого не простит не только его брат, но и любой его преемник, потому что это – часть обоснования их права на власть.
На мои плечи оседало каменное небо. Оседало каждый день, и я несла это каменное небо не жалуясь. Сейчас и всегда. Наша странствующая библиотека связывала разрозненные бедные поселения вместе. Мы вписывали их в огромный многоголосый бессонный мир, мы доказывали им, что они, эти крошечные ржавые городки – не сироты. Что они – небольшие шестеренки огромного, могучего, великого, какой только великой может быть жизнь, мира. Этот мир не боится ничего: ни смерти, ни Хаоса; и он не справится без них, пыльных и маленьких, смелых и умеющих посмеяться. Мы делали свое дело, и поэтому небо держалось на наших плечах.
Я
Просто я не справилась с ней. Пока этого никто еще не видит, но понятно уже сейчас: мы запихнули в рот слишком большой кусок пирога, мы слишком поверили в свои идеалы. Мы все, вместе с Дрю. Наверное, следовало действовать чуть умнее, чуть хитрее, изворачиваться, пожертвовать чем-то, пожертвовать детьми… нет, не следовало. Такие, как мы, – прямые, как рельсы, и идеалы у нас прямые. Такие же. Мы прем напролом, и мы умираем. Нас расплющивает это каменное небо, но мы все равно считаем, что мы правы.
Потому что мы правы. И с нами кто-нибудь потом согласится. Вот и вся наша ответственность. Вот и все волшебство.
– Для выживания, – заговорила я, стараясь выплыть из своих мыслей наружу, в реальность, – нам важно знать то, что мы и так знаем: во-первых, этот голем не активен, во-вторых, за него соперничают две могущественные группировки и одна определенно угрожает физической расправой другой (иначе бы здесь не сворачивали работы), и в-третьих, Риуйланнайрра как раз угодила между ними.
– Извините, что невольно подслушал ваш разговор, но мне показалось, что вы упомянули имя моей достопочтенной тетушки. Возможно, я могу вам помочь?
Я обернулась. И я даже сейчас не могу толком сказать, на что именно я обернулась: на голос или на манеру речи? Но сделала я это так резко и так заинтересованно, что произнесший эту реплику невольно отступил на шаг обратно, к дверям административной столовой.
У меня на какую-то долю секунды ушла земля из-под ног. Я будто предстала перед призраком. Или перед истиной. Или перед ультимативным доказательством лжи.
Передо мной стоял мужчина. Дурацкий мужчина.
Усы – дурацкие. Манера выражаться – дурацкая. Бокальчик вина и заботливо порезанные кусочки сыра на маленькой тарелочке в его руках – сейчас, когда мы в самом сердце непонятной и жестокой войны, – дурацкие до невозможности! Все дурацкое, и все это складывается передо мной в понятный и простой, аж до болезненного ёкания сердца, образ.
Образ механоида, чью роль старательно изображал тот, кого я вслед за завещанием провела через пустоши и бесконечный водевиль. Сюда.
– Майрот? – спросила я нелепого и усатого механоида перед собой.
Мужчина в дверях приосанился и в этой раздражающей меня донельзя светской манере уточнил:
– Мы знакомы?
– Как ни с кем другим, – произнес холодно и уверенно голос за моей спиной, принадлежавший тому, с кем я прошла через все эти приключения.
Голос, оставивший все лишние интонации и подкрепленный наиболее правильным и неприятным в этот момент звуком – взведенного курка.
Я обернулась, доставая револьвер из кобуры. И волосы у меня на задней стороне шеи встали дыбом от его веса. Слишком, слишком маленького веса!
