Внизу взорвались еще бомбочки Соуранн. Взорвались, как и положено, в коридоре, но Оутнер не почувствовал облегчения. С этим хлопком дрянная идея полностью оказалась в его голове. Не зная, что решить, Оутнер снова повернулся туда-сюда на месте несколько раз.
– А это что? – заинтересовался Рид.
Оутнер, не сводя взгляда с круглого чердачного окна, сообщил:
– Наши пушки. Я их как-то в карты выиграл у одного парня, он старый дирижабль тут раскопал. Мы думали ими от бегунов отбиваться, но пока только сами чуть не покалечились. Так! Вот как мы сделаем: я выберусь на крышу и пробегу до рубки.
– Нет! Вас там сожрут! Я прокопаюсь к Дайри! – пообещал Рид, снова принявшись спускаться.
– Да, правильно, давай, – неожиданно похвалил его Оутнер, закусывая в задумчивости побелевшие губы. – Лезь вниз и пригляди там за всеми. Отведи Дайри к бабушкам, они приведут все в порядок. Мы скоро двинемся. Мы скоро двинемся, я обещаю. Здесь где-то старые инструменты, я точно их не выбрасывал.
– Нет! – скорее пискнул, чем крикнул Рид и вцепился Оутнеру в ремень, и Оутнер отмахнулся.
Вся проблема заключалась в том, что Оутнер никогда не воспитывал детей, чтобы знать, что от них никогда нельзя отмахиваться, а Рид так никогда и не узнал отца или достаточно близкого мастера работного дома, чтобы знать, что им никогда нельзя лезть под руку. И еще один бедовый момент заключался в том, что эти двое очень понравились друг другу и хотели бы… двигаться дальше, желательно вместе, хотя этого еще не осознали.
Из-за всех этим проблем Рид вцепился, как только мог, а Оутнер, как только мог, оттолкнул. И то, что Оутнер и Рид не привыкли друг к другу, оказалось, по сути, единственной нашей настоящей проблемой, потому что остальные наши трудности, как то, что парни не были шахтерами, Соуранн – кошкой, а Дайри – Горящим Героем, еще никого толком не покалечили, а вот эта… из-за этой на чердаке громко раздалась тишина.
И хотя Оутнер так и не стал родителем, как только между ним с Ридом произошло то, что произошло, и оба, оттолкнувшись друг от друга, разлетелись по углам, он сразу понял, что именно тишина – самый страшный звук, какой только может издавать ребенок. Поднявшись на ноги и потирая ушибленный затылок, рулевой подошел к лежащему на боку мальчику и, поворошив его за плечо, увидел, что Рид приземлился головой как раз на острый угол железного профиля. Его мы, как всякие рачительные хозяева, хранили на чердаке на всякий случай.
И вот если в этот момент вы только посмели подумать о том, что на вашем чердаке никакого железного профиля нет, просто побойтесь Сотворителя и промолчите.
Оутнер почувствовал, как контроль над его телом, отстранив всякие эмоции, взял похолодевший от предчувствия катастрофы разум. Рулевой повернул мальчика в правильную с точки зрения оказания первой помощи позу, подложил свой отличный темно-синий пиджак ему под голову и убедился в том, что, по крайней мере, кровь – это всего лишь кровь, а не вытекающее мозговое вещество.
Затем он обернулся к круглому чердачному окну, и Толстая Дрю, сильно, как она любит, хлопнув при этом, закрыла внутренние ставни. Эти ставни мы, как рачительные хозяева, установили на случай, если будем кроме крышного металла и сливных труб держать на чердаке что-то такое, что не должно оттуда выбраться. Оутнер взял лом.
И Толстой Дрю пришлось внутренне сжаться и принять как факт то, что возможно, она не сможет сегодня защитить всех. А она не могла принять этот факт. Она не могла опять пустить внутрь себя потерю.
Находились ли вы когда-нибудь внутри дома, который внутренне сжимается? Знаете, это не совсем метафорическое выражение. Когда внутренне сжимается дом, вы тоже внутренне сжимаетесь, и порой случайно выталкиваете этим наружу то, что очень, очень долго хранили внутри.
Хранили, закинув куда-то в дальний ящик, на чердак в числе прочего хлама и, уйдя, погасили за собой свет. Вы ушли потому, что решили, мол, если что-то лежит среди хлама, то оно и есть хлам и обращать внимание на него больше не нужно. Потом, когда-нибудь, когда кто-то другой примется разбирать чердак, он, не вникая, выкинет и это, и тогда оно уйдет от вас. Уйдет от вас навсегда.
Но на самом деле оно, это давно ожидающее во тьме чердака нечто, обладает собственным, ядовитым, совершенно ненормальным терпением. Оно просто сидит там, пьет чай из кукольных чашек за покрытым пылью кубиком-загадкой, что остались от вашего детства, и ждет, пока вы внутренне сожметесь. И тогда крыша станет ниже, люк в полу сам подползет к ногам, и крышка его из-за давления распахнется, обнажив под собой лестницу. А лестница эта ведет прямо к вашему сердцу, и оно беззащитно, потому что вы так и не научились его защищать.
