Наш механик, больше всего занятый жжением в мышцах и пальцах, давненько не испытывавших такой нагрузки, даже не узнал о коварных попытках отведать его крови. Узнал он совсем о других, о тех, что предприняли находящиеся на крыше книги, когда увидели его пальцы. Кусать крупными кустарно сделанными металлическими зубами только что схватившегося за конек крыши Оутнера оказалось несподручно, но для диссертаций все упростилось, как только мужчина достаточно подтянулся, чтобы закинуть на крышу руки, ухватиться за черепицу, а ногами упереться в стену.
Вот тут тяжелые, кровожадные диссертации оказались у него везде: на спине, плечах, ногах, голове и руках. Одни кусали до крови, другие пытались повиснуть и скинуть его вниз благодаря своему весу, но Оутнер, сцепив зубы, терпел и держался ради Рида и всех нас. Он терпел и лез вверх ровно до той поры, пока книги не сообразили и не сложились в стену. Плотную, гладкую, поблескивающую одинаковыми корешками стену. Слишком ровную, чтобы на нее взобраться.
В проблесках звездного света между томами Оутнер увидел задремавшего и потому не представлявшего для книг интереса Аиттли, попытался его позвать, но то ли Оутнер не успел, то ли Аиттли его не услышал до того, как книги нашли, как схватить Оута за горло.
На самом деле, когда внутренне сжимается дом, когда внутренне сжался каждый его обитатель, страх, что таился внутри, тоже сжимается внутри себя. Он спускается в сердце и вдруг понимает, что он не один, что здесь уже собрались прибывшие раньше него страхи: страх смерти, страх потерять друзей, страх потерять смысл жизни. И все эти страхи так плотно толпятся и так громко голосят, что тот, первый и самый старый страх, что привык тобой управлять с чердака, понимает, что он утратил свою власть, что он больше не дирижирует тобой и что время его господства ушло.
Тогда он в ярости нападает на эти новые, чужие для него страхи, и они оказываются вместе в визжащем, цапающемся клубке, занятые только друг другом и забывшие про тебя. Из этого происходит внутренняя тишина, когда один страх входит в противофазу к другому и оба они, кричащие на самом деле во всю глотку, замолкают в твоих ушах.
Дайри в окружении наших родных книг-компаньонов подошла к двери и повернула замок. От этого щелчка челюсти той книги, что застряла в ее руке, ослабли ненадолго в удивлении. Дайри снова погладила ее по ляссе. Кровь из раны, освобожденной от железных челюстей, потекла новой теплой волной.
Девушка отдала знак спокойствия укусившей ее книге, уперлась ногой в стену и потянула дверь на себя изо всех сил. Когда та поддалась с громким до неприличия чавканием, Дайри упала навзничь, больно приложившись локтями, а обе книги отпустили ее, как им показалось, чтобы не заклинили зубы, а потом так и остались на полу, потому что осознали, что произошло с теми, кто был в коридоре.
Они почувствовали горе. Они почувствовали желание все исправить, и тогда наступил тот момент, когда абсолютно все в Дрю, и внутри, и снаружи нее, чувствовали совершенно одно и то же. Потребность помочь родным. Двинуться туда, где лучше. Перестать быть потерянными. Расправить грудь и победить. Так, чтобы победа была одна на всех.
Дайри поднялась и подошла к кашно-книжной массе, протянула руку к самому непреклонному в своей борьбе с пленившим его составом тому и вытащила его на свободу, произведя еще один, весьма значимый для всех героев этой истории чавк.
Диссертация напала на нее. Она махала страницами, пыталась щелкать переплетом, шевелила механическими ножками и выгибалась в корешке чуть ли не наизнанку, постепенно покрывая лицо и одежду Дайри кашевой крапинкой, но всё внутри у нее слишком сильно слиплось и слишком плохо работало, чтобы она могла пересилить девушку и вырваться.
Дайри снова прижала книгу к кашевой массе переплетом и надавила так, чтобы та приклеилась и больше не смогла сопротивляться. Потом достала заколку-зажим из своей сложной прически и сцепила ей вместе все страницы внушительного произведения научной мысли, оставив свободной только титульную. Посмотрела на нее, выдохнула и произнесла:
– «Теория постнеклассического рационализма в эпоху перехода научной мысли от постнеклассического к постпостнеклассическому типу научной рациональности: теория и практика теории».
Раздалась новая тишина.
Это остановились книги. Раньше они ползали, щелкали, шелестели и скрежетали механическими частями, а теперь остановились. Может, из-за удивления, может, готовясь к мести, но Дайри, да и всем остальным, показалось, что все правильно. Что все наконец стало правильно.
Что кто-то не проиграл. И, может, от этого все станут победителями.
И в это время Оутнер, знать не знавший о происходящем между Дайри и диссертациями катарсисе, собрал все силы и, подтянувшись на руках, прыгнул, попытавшись зацепиться выше по скату крыши, пока книжную стену еще оставался шанс преодолеть. Он угодил дальше, чем собирался, попал ладонями на саму стопку, та развалилась, лишая его опоры, и рулевой полетел спиной с четвертого этажа.
