Когда это случилось с Дайри, она сидела под дверью, затягивая зубами поперек распоротой руки розовую ленту, что раньше украшала ее юбку, и девушка, прямо с этой розовой окровавленной лентой в зубах, прямо с книгами, застрявшими клыками в фурнитуре ее сапога и корсета, замерла и осознала, что дверь в ее сердце открыта. И на лестнице уже слышны спокойные шаги неотвратимого.
Она увидела себя в детстве. Увидела, как бежит к мастерице, протягивая к ней руки от страха одиночества, и почувствовала пощечину с той же болью, как раньше. Она почувствовала то самое, выученное движение шеи, чтобы заглянуть в глаза, услышала, как громко ее хвалят посетители барахолки, радующиеся тому, как она, румяная от гордости, покупает на заработанные мытьем полов деньги подарок для мастерицы. Отличные бусы из необработанного войрового янтаря. Полезно для вен на шее. Украшение, которое мастерица молча выбросит у Дай на глазах.
Дайри услышала поступь внутри себя. Эта поступь шелестела страницами. Страницами ее детских надежд, страхов и любви, так и оставшихся непрочитанными. Там, за дверью внутренне сжавшегося дома, скрипели от злости книги. Книги, которые никто никогда не читал.
И никто никогда не прочтет, если экипаж Толстой Дрю победит.
Дайри встала. Она поняла, что такая победа ей не нужна. Мы, вообще, простые ребята из старой и пузатой, похожей чем-то на чайник, странствующей библиотеки, считаем, что никто не должен побеждать так, чтобы другие проигрывали. Суть победы всегда в том, чтобы, забравшись на пьедестал, протянуть руку тому, кто на ступеньку ниже, и он тоже тогда бы стал победителем, а иначе – это будет не победа, а огромная, по количеству участников, куча сплошных поражений.
А нам не нужны поражения. У нас нет на них сил.
И именно из этих соображений Оутнер быстрым, уверенным шагом пересек чердак. Он не думал в это время о том, чем рискует сам и чем рискует Рид за его спиной. Он не думал о нас, о бедной Дайри, о Толстой Дрю. Все это сомкнулось для него в один плотный, неразделимый и непроницаемый для сомнений и неуверенности ком, откуда исходил только один посыл – идти вперед, идти вперед любой ценой и защитить всех, кто внутри, одновременно.
Он приблизился к окну и поднял лом, для того чтобы сорвать внутренний замок, но малышка Дрю, такая испуганная, такая беззащитная, сама открыла ставни, потому что больше не знала, что можно сделать, чтобы помочь своим домочадцам. Рулевой открыл окно, оставив на потрескавшейся краске металла привычно-ласковое касание, и быстро выбрался, зацепившись в прыжке за край крыши.
Дом защелкнул ставню за ним, оберегая мальчика и ожидая, пока Оут подтянется, пробежит по крыше до рулевой кабины и нырнет в костюм. А там ему уже все станет по плечу. Это очень простой в теории, очень быстрый для реализации план, не учитывающий, что книги будут на стенах, что они будут на крыше, что они будут внизу, в пустошах. А они именно там и ждали. Повсюду.
Дайри смотрела на дверь, чья ручка больше не дергалась в яростном припадке. Прислушалась к тишине, исходящей из коридора. И обернулась на металлические архивные шкафы, нежно хранящие от пыли, лишнего света и влаги любимые, читаемые и перечитываемые издания, дарившие целые новые жизни, целые неоткрытые миры для тех, кто брал их в руки.
Она осторожно потянулась к диссертации, что вцепилась ей в синеющую руку, и ласково провела по корешку. Протягивая тонкую линию густеющей крови, Дайри зацепила ярко накрашенным ногтем ляссе, сотни лет так и пролежавшее у форзаца, и вытянула наружу. Первое действие приступающего чтеца. Книга, не ожидавшая этого, не мыслившая о таком личном и теплом движении, вцепилась в руку Дайри еще сильнее, чем раньше.
Наверное, она сделала то же самое, что сделала на каторге я, когда ко мне на больничную койку впервые присел мастер Сдойре. Я постаралась пихнуть его, я постаралась остаться в том мире, где худо-бедно умела жить. Мире, где каждая кроха заботы – это попытка подобраться ближе, чтобы ударить больнее.
Опираясь на стену, Дайри поднялась. Дайри знала, что делать. Она наконец знала, что означает именно этот оттенок тишины. Этот все приближающийся к беззащитному сердцу шорох страниц, шорох ломких нечитанных страниц. Существующий шорох. У Дайри были свои доспехи. Чернильные доспехи.
Оутнер почувствовал книги прежде, чем их увидел. Сначала несколько прыгнуло на него со стен, но поскольку он болтался довольно далеко, да к тому же в первые несколько секунд после прыжка раскачивался, стремясь удержаться, то они попа́дали вниз, только бессильно щелкнув зубами рядом.
