Иногда мы собираем себя сами. А иногда нас собирают обстоятельства. Иногда мы бежим, потому что за нами гонятся, а иногда гонимся, потому что от нас убегают. Иногда мы читаем книги, а иногда книги пытаются нас съесть, потому что им нужно, чтобы их читали. Так бывает, каждый пытается заполнить собственную пустоту, найти в собственной тишине смысл. Доказать себе то, что он существует. И лучше всего от самого сотворения мира доказывают наше личное существование две неравные по силе вещи: кровь и улыбка.
И Дайри улыбнулась книге.
И поэтому, а также благодаря каше, Соу, кулинарным журналам и котопроводу все остальные книги тоже в этот момент поняли: появилось что-то, что заполняет их собственную пустоту гораздо лучше, чем кровь. Потому что кровь – требует. Кровь требует крови. А улыбка порождает. Улыбка порождает две вещи: другие улыбки и новые неприятности.
Оутнер приземлился на книги, а те успели сорганизоваться так, чтобы между ними осталось готовое сжаться при падении мужчины пространство, и тот испугался, сильно ударился, но в итоге ничего не сломал. Рулевой, вскочив на ноги и приготовившись к последней в своей жизни схватке с хранителями слишком сложных для него знаний, присоединился к всеобщей многообещающей тишине. Потому что на него никто не напал.
Из кухни открылось окно, и Соуранн, высунувшись, помахала Оутнеру:
– Они все успокоились! Дайри их зачаровала.
– Как зачаровала? Чем?
– Я не знаю, я ни слова не поняла, там какое-то заклинание против классики, но эти книги начинают чиниться. Я это слышу.
Оутнер выдохнул. Сжал, разжал кулаки и быстрым шагом пошел чинить все остальное.
Ближе к рассвету почтенная Айрианн, работавшая почти век полевой фельдшеркой, сообщила, что жизни Рида ничего не угрожает и все, что нужно для его выздоровления, это покой, сон и чай повкуснее. Оутнер за это время починил все, что оказалось продырявлено, Дайри зашили руку, и все, обнявшись и разобрав по то́му мудрых научных мыслей, отправились спать.
А потом всех разбудил истошный крик Аиттли. Потому что Аиттли все это время не представлял, что творится в нашей толстушке. Что же, миру нужен баланс. Баланс блаженно растянувшихся под одеялком и находящихся в полном отчаянии в рамках одной странствующей библиотеки – тоже важная часть мира, и это нужно иметь в виду.
Я проснулась хорошо после рассвета и поняла, что не умерла.
После осознания этого факта первым делом я положила руки себе на куртку, проверила, все ли на месте пуговицы, и, пока не пересчитала все тридцать три, глаз не открыла, потому что еще не понятно – сто́ит ли мир, где у меня не все пуговицы, того, чтобы в нем открывать глаза.
Пуговицы, к счастью, не пострадали, так что я приняла правила игры и посмотрела на каменный козырек над головой. Он закрывал меня от крошки от макушки до колен, а вот все, что лежало дальше, уже покрылось мелкой красной пылью. Я села и напялила шляпу.
Стоял день, но как давно встало солнце – совершенно непонятно, потому что оно уже скрылось за вечной каменной бурей. Итак, раз время я определить не смогла, то переключилась на попытки определения, что именно вчера пила и с кем, вообще, гуляла.
Обычно, если вечер в баре удается слишком хорошо, на следующее утро я по типу тошноты и головной боли могу с большой долей вероятности восстановить примерный ход событий в отношении напитков. Этого мне хватает, потому что те, с кем я там целовалась, тоже этого не помнят, так что у нас обоих все хорошо. Ну а кто все это видел, пусть живут с этим уже как хотят.
Однако в данном конкретном случае меня тошнило так непонятно, что пришлось действительно напрягать память, а как только я сделала это, все вспомнила и вопросов у меня только прибавилось. И тут в поле зрения появился тот, кто нес ответственность за восклицательные знаки в моей голове.
– О, с добрым утром! – поприветствовал меня он. – Готова к новым приключениям?
– Где мы и где наши ботинки?!
Майрот застыл, задумавшись над этим вопросом, и его губы, округлившиеся так, будто он собирался сказать «ой», заставили меня взвиться на ноги, схватить его за грудки и утробно зарычать:
– Где?!
– Мы…
– Ботинки!
– Нет, мы не ботинки, – начал он и, когда я его встряхнула, затараторил, испугавшись то ли того, что я его сейчас ударю, то ли что меня на него стошнит. – Я попросил нас высадить как можно ближе, так что тут рукой подать до…
– Чего?
– Места… отмеченного черепом, – жалко закончил он, подняв небольшую на вид записную книжку в черной обложке.
У меня перед глазами забегали разноцветные точки, я отпустила беднягу и осторожно села у скалы, чтобы перевести дух. Майрот устроился рядом.
– Вот, смотрите, этот блокнот я достал у нашего друга-оккультиста из поезда. Все страницы пусты, но, если посмотреть на просвет, видно, что на них писали. Я использовал грифель простого карандаша, чтобы понять, что именно написано, и вот тут, – он указал на белые росчерки на сером фоне, – обнаружил прелитеральный номер То-ли, но больше ничего не разобрать. Вы сможете найти книгу-адресат, где фиксировались записи?
