– Люра, это же в любом случае мой траур, а не ваш. Да и тетушка моя может оказаться жива. Оглянитесь: сейчас прекрасный денек, мы едем в веселое место – два странника и грозная тавка!
Я очень медленно выдохнула, запустила руку в кулек с крендельками, мрачно положила себе один в рот и, ссасывая крупную соль, сообщила:
– Я не «тавка», и быть ей для вас никогда не смогу.
– Да? А я думал, что это бегуновское слово для «женщины».
– Нет. Тавки – это не любые женщины, а только ненастоящие женщины. Так же, как и «ванкки» – ненастоящие мужчины. Ну… нарисованные на картинках или стереотипно описанные в книгах, такие… красивые, приятные, выхолощенные. Каких не бывает на самом деле. На них, может, здорово смотреть, но нарисованная тавка не будет тебе носить воду и чистить ликру, пока ты скрываешься в пещере, задолжав бегунам, она не будет тебя кормить с ложечки в больнице, если ты вдруг уснешь пьяным на корточках и тебе ноги после этого отрежут. Такие… обычные ситуации.
– Банальнее некуда, – подал голос Майрот. – Я в них оказываюсь минимум дважды в день.
Прикусив еще один кренделек и отхлебнув наконец кофе, раз его все равно некуда оказалось деть, я хлопнула своего клиента по плечу:
– Это фронтир!
– Что-то вы больно суровы к фронтиру, – мягко высказался старик. – Все-таки согласитесь: сюда подаются в поисках лучшей жизни, и кто-то ее здесь находит.
Майрот задумался, сев в проходе, и заключил, мечтательно разглядывая пейзаж:
– Если бы я верил в то, что встречу тут свою женщину, я бы тоже посчитал здесь жизнь свою – лучшей.
– Вот! – похвалила я их обоих, снова решив закурить, и, похлопав себя по карману, поняла, что закуриваю последнюю сигаретку, а потому разделила ее пополам. – Тавки – это такие штуки для того, чтобы в них верили. А в настоящих женщин не верят. И вообще: если в тебя верят – это значит, тебе не доверяют.
– Я вас не вполне понимаю, – часто заморгал Майрот, а старик ухмыльнулся, сразу поняв, к чему я клоню.
– А чего же тут понимать? Вот в меня ты веришь? – повернулась я к Майроту и выдохнула дым.
– Извините, но наши отношения…
– Вот видишь – ты в меня не веришь, потому что ты от меня требуешь. А значит, ты доверяешь мне. Вот так.
Майрот пару раз моргнул и ничего не ответил, отчего у меня поднялось настроение. Мир все-таки странная штука, и когда ты на этом его ловишь – это своего рода победа. Тогда и разглядывать его интересней становится.
Мы добрались до балагана, перебрасываясь парой-тройкой фраз на разные темы, где-то через полчаса. Попрощавшись со стариком и его велосипедом, мы спешились и направились к разбросанным с ложной хаотичностью палаткам, откуда раздавались различные по тону, но одинаково раздражающие звуки – какое-то подобие музыки, какое-то подобие удивленных вдохов и какое-то подобие смеха.
На месте всех этих механоидов, кто потратил на путешествие сюда свой выходной и некоторые личные деньги, я бы тоже охала и хохотала изо всех сил, лишь бы не признаваться себе в том, какое это все ужасное разочарование. Больше того, посетители этого в прямом смысле балагана еще и по прибытии домой расскажут всем о своих несуществующих приятных впечатлениях, лишь бы не прослыть недотепами.
Я вздохнула, огляделась и прикинула, где мог бы находиться Шустрик. В общем-то… где угодно.
Наша система поиска работала так: Шустрик выпускал облако, мы приходили на место и начинали его громко звать, а в ответ он запускал искрящуюся и переливающуюся петарду, отлично видную в пустошах. Ну а если бы не помогло, то у него имелась еще петарда с синей краской. Ее он мог взорвать и окрасить почву вокруг себя. Этот знак плохо видно издалека, но со среднего расстояния работает, и еще – он уж точно не выдохнется.
Собственно… сейчас все это не пригодилось. Меня не удивило, что бродячий цирк выбрал это место для того, чтобы раскинуть лагерь, – его тоже привлекло зависшее над пустошами облако приметной формы. В общем, все дороги сошлись и…
Я нашла Шустрика. Удивительно, насколько это оказалось несложно – его до меня нашли местные и повесили в качестве декорации в детском кукольном театре. Аккурат под ним кукольная Рина-балерина искала по миру свои самоцветные пуанты. Сейчас как раз шла часть истории с волшебником из завязшего города. Тот общался со всеми жителями на древнем языке и удивлялся, дундук на печи, что его никто не понимает.
Ну что сказать, вписался Шустрик в композицию как родной и выглядел в качестве декорации в этом цветастом кукольном городе прямо настоящим большим дирижаблем, но сказочка подходила к концу. Я прошла сквозь сидящих на подстилках детей и протянула руку к Шустрику. Руку эту тут же перехватил распорядитель представления.
– Отпустите меня и отдайте моего сотрудника! – потребовала я, встав ровно напротив игрушечной сцены.
– Он занят в спектакле, ради Сотворителя, что вы себе позволяете? – зашипел на меня присвоивший Шустрика субъект, зря ожидая, что и я вслед за ним перейду на возмущенный, но очень тихий шепот.
