То, что это стрелок, стало сразу понятно: у него были штаны, как у стрелка, шляпа, как у стрелка, потрепанный шейный платок, как у стрелка, сапоги, и кобура висела у него на поясе ну прямо как та, что носят стрелки. И перчатки. Одного только у него явно недоставало – боевого опыта и часов, набеганных под прицельным огнем в ботинках. Потому что двигался он точно не так, как двигался наш брат, вольный бегун-стрелок.
Я криво ухмыльнулась, перегнала сигаретку в другой угол рта и расслабилась.
– Ладно! – подняла я вверх руки. – Убедили! У вас тоже есть стрелок! Я все поняла! Очень страшно! А теперь послушайте-ка меня!
Я обернулась с поднятыми руками кругом, убеждаясь, что все-все меня слышат: и силачи, и горбуны, и ходители на ходулях, и жонглеры, и кровожадные карлики, и механические утконосы, и органические рогатые кролики-вампиры, и воздушные гимнасты с подземными гимназистами – короче говоря, коллективы обоих цирков. Все.
– Вам не нужно сражаться друг с другом! Это глупо! Жестоко и глупо! Оглянитесь вокруг! Подумайте! Мы – на фронтире. И здесь мы с вами вместе, все вместе – союзники в сражениях не на жизнь, а на смерть с нашими самыми главными врагами, отчаянием и ожесточением. Это фронтир, господарыни и господа, это – дикий край, где не так давно в некоторых влетных городах чужаков в прямом смысле слова съедали! Вы здесь улыбнетесь девушке или молодому механоиду и поцелуете в сладкие губы, а у него дома на печи доживает свой век бабка, которая поклоняется диким ликровым духам и до сих пор обводит свой дом защитным кругом из крови. А кровь берет из мертвых тел таких, как вы! Да здесь до сих пор детей от Центра, а стариков от больниц прячут – думают, что это места, куда забирают, чтобы убить! Это фронтир! Вы знаете, откуда берется отчаяние?
Я снова обернулась вокруг себя. На меня смотрели. Меня слушали, но молчали. Молчали все. Все, кроме Шустрика. Тот покачал хвостовым пропеллером в знак солидарности со мной. Я улыбнулась. Все-таки мы с ним команда, и ею всегда останемся.
– Ну конечно, вы знаете! Отчаяние берется от усталости. Оттого, что все дни, всех поколений, всех жизней вокруг – одинаковы. И одинаково тяжелы. Но если в эти жизни вторгаются краски, вторгается смех или удивительная история со страниц старых книг, то это повергает отчаяние оземь. Пух! – и его больше нет, потому что дни уже больше не одинаковые, уже есть что вспомнить, есть о чем поговорить и что обсудить. Есть кому подражать. И мечты… мечты преображают этот однотипный пейзаж вокруг нас, господа мои цирковые и господарыни. И мы вместе с вами на этой войне. Одни. Плечом к плечу и против всех, чтобы вы знали. Вместе, – я подняла со стойки свой бокал, – и против всего этого дикого мира!
Прозвучал выстрел. Стекло у меня в руках разлетелось. Оранжевое-оранжевое с пивом и болью Майрота потекло на потертый металл стойки. Я посмотрела на стрелка. Да. Он привлек мое внимание. Отдавая мне знак приветствия, он дотронулся до края шляпы. Это же следовало понимать и как знак начала дуэли. Он выстрелил еще дважды с такой скоростью, что я чуть не приняла эти выстрелы за один-единственный.
Все замерли, понимая, что сейчас что-то будет. Над нами всеми натужно, ржаво простонало склонившееся на погнутых, почти перебитых опорах колесо обозрения, подобравшее свои вагончики, словно куда-то собралось.
Я медленно, источая уверенность в каждом микродвижении каждой своей самой мелкой мышцы, повернулась и посмотрела себе на плечо. А потом на другое плечо. Оттуда, с эполет, слетели пуговицы. Мои хорошие. Литые. Пуговицы. Солдатские. Те, что по нынешним временам почти невозможно найти.
Колесо обозрения резко прервало свой стон.
Я, мелко подергивая крылом носа, посмотрела в глаза стрелку, и он встретил мой взгляд своей пронзительной, холодной, как чистое зимнее небо, радужкой.
– Ах так! – констатировала я пробирающим до костей льдом голоса. – Значит, остается одно.
И он знал что. И я знала что. И в этот короткий, равный одному удару сердца, миг, на котором и заострять-то внимание нельзя, я поняла, почему эти безумные циркачи так увлеченно дрались друг с другом.
Потому что они друг друга уважали, и принимали, и ценили друг друга так, что соревновались со всей отчаянностью искренности. Ну, Сотворитель видит, что ты за стрелок, если тебе не бросают вызов? Что ты за циркач, если твое великолепие не оспаривают другие труппы? Да кто вообще может из себя хоть что-то представлять, если у него нет порядочного врага?
Мы с этим мрачным стрелком встали друг напротив друга, глядя друг другу в глаза. Руки застыли у рукоятей револьверов. Все решит единственная секунда. Один удар сердца, одно мгновение, куда мы вложим все. И все на кону.
