И тут мир потряс грохот. Такой грохот, что я сперва подумала, будто мир от натуги треснул. Мы выстрелили, естественно, почти одновременно, и оба промахнулись. Он промахнулся, естественно, потому что на самом деле не умел хорошо стрелять, куда ему до меня; а я промахнулась потому, что смотрела ему за спину и волей-неволей увидела, что случилось: колесо обозрения сошло с опор.
Оно рухнуло со столба и катилось прямо на нас. И в таких обстоятельствах наша дуэль потеряла то первоначальное значение, да и вообще потеряла всякое.
Все, обе труппы, бросились. Точка.
И я бы сказала, что они бросились врассыпную, но тогда бы я соврала. Эти ребята помнили, зачем они здесь, и бросились друг на друга, так как шпрехшталмейстер, уже совсем державший победу в своих руках, убрался с пути колеса, катящегося под искаженные радостные звуки встроенной в него гигантской музыкальной шкатулки. Естественно, хозяин нашей труппы вывернулся с ловкостью, какую, как я раньше думала, применяют только при уходе от городских поборов.
Шустрик вострубил и возглавил контратаку. Дух нападающих, как я поняла, оказался повержен, и в сражении наступил истинный перелом.
Я сочла за лучшее ретироваться, но при попытке это сделать опять натолкнулась на Майрота.
– Люра, смотри, это оно! – взволнованно воскликнул он, указывая в сторону этой самой смертельной угрозы, неотвратимо и громогласно накатывающейся на нас.
Я даже не пыталась оттолкнуть его или обойти, потому что еще по поезду-призраку запомнила, что это бесполезно. Гораздо проще действительно посмотреть туда, куда он показывал, а потом приложить его по голове и отнести в сторону. Я обернулась и увидела то, что, в общем-то, меня не удивило.
На самом деле, где-то внутри, в не особенно-то и глубокой глубине сердца, я ожидала увидеть именно это. Просто мне ну очень, очень не хотелось созерцать завещание То-ли, мчащееся на грохочущем, поющем, воющем, летящем под откос колесе обозрения. Но выбора мне никто не предложил.
И, знаете, когда на колесо выдул пламя перепугавшийся слон и оно занялось, я, в общем-то, даже немного успокоилась. Просто приняла как факт, что у нас тут треснутый мир и через эту трещину сочится свет. Свет пожара на безумной, летящей под откос карусели, и именно этот свет делает мир настоящим.
Да. Это оно, то самое, именно то, чего вот прям сегодня мне и не хватало.
Мы с Майротом убрались с дороги за мгновение до того, как нас бы раздавило, и пока он орал мне, что мы срочно должны ловить колесо, я бросилась по своим делам к темному стрелку. Тот как раз поднимался на свои тощие, длинные, словно кукольные ноги, еле увернувшись от средства передвижения нашего завещания.
Я с огромным, огромным, просто непередаваемым наслаждением, со всей любовью и чувством единения с достойным врагом приложила его по голове утяжеленной для этих целей рукоятью моего другого револьвера. Он рухнул в грязь лицом вниз. Тогда-то я и увидела его револьвер!
– Я выиграла приз! – возвестила я, вынула его барабан под бумажный патрон и, перевернув, сняла с его пояса небольшую пороховницу. – Ура!
Сначала мне показалось, что мой возглас подхватили все, а потом я поняла, что это я подхватила общий возглас. Ко мне подлетел перемазанный в чужой ликре, в какой-то смазке, возможно даже в крови, основательно исцарапанный и совершенно счастливый Шустрик. Прильнул ко мне баллонетом, и я тоже прижалась к нему щекой.
– Ну, – велела я ему нежным шепотом, – лети давай. И будь там, без шуток, счастлив!
Он действительно умчался прочь, а я обернулась в сторону Майрота, надеясь получить поздравления и от него, но он умудрился достать ботинки кого-то из бегунов и усиленно попытался пуститься в погоню за завещанием. Это у него, скажем так, получалось весьма скромно. Я вздохнула.
Подбежала к нему, согнала на пассажирскую платформу, напомнила закрепиться всеми доступными способами и помчалась за колесом, на ходу прощаясь со странными, конечно, но в меру симпатичными ребятами. Особенно мне в нашем знакомстве нравилось то, что мы почти не общались, а значит, умудрились не испортить никаких отношений.
А ощущение, что ты сохранил хорошими хрупкие, из-за кучи противоречий во взглядах и убеждениях, отношения, – лучшее из возможных ощущений в этом бренном мире. Вот бы еще так разок замуж сходить и смотать гайки вовремя.
Итак, я погналась за колесом обозрения, уже сильно проигрывая ему, но бегунские ботинки умеют развивать скорость, так что я довольно быстро его нагнала. Я бежала рядом, но на достаточном расстоянии, чтобы не попасть случайно механикой под тяжелый каркас, способный мигом придать нам с Майротом удивительно тонкий вид.
Завещание перебирало лапами посередине, на центральной балке пылающего колеса, так, словно оно это все и подстроило. Во всяком случае, я бы задалась вопросом: а как на колесо попало столько топлива, что оно занялось так быстро и не прогорело до сих пор?
– Это оно все и подстроило! – обвинил его Майрот.
