– Да нет, дундуки на печи это мои, родные. Эти все, они… ай. Они просто чужие. – Я замолкла ненадолго, вспомнив, чтобы никто меня не мог обвинить, что я вешаю ярлыки, про пару-тройку высоких мастеров и мастериц, каких мне приходилось встречать. У них водились деньги, и не малые, но они… Да, дундуками я бы их могла обозвать, хотя никогда не хотела, потому что они обычно говорили дело, да и делали его, собственно. – Так вы, значит, господин Майрот, занимаетесь вином? А в чем именно состоит ваша работа?
– Я стучу бутылки, Люра.
Он произнес это кротко, гордо и со всем достоинством. Это достоинство подчеркивая, он оправил полы с огромными усилиями очищенного пиджака и расправил плечи.
– Стучите бутылки, многоуважаемый добрый господин? – изящно приподняла я для пущей светскости бровь, легонько стукнув каблучками своих подбитых металлом сапог.
Майрот вздохнул, потер лоб, собираясь с мыслями, уже понимая во всей очевидности, что важности и ответственности его работы я постичь не смогу. Вообще, меня посетило точно такое же ощущение: я не понимала здесь решительно и совершенно ничего. И, что важно, не собиралась тратить силы на то, чтобы вникнуть.
Например, нас пригласили на этот самый бал, но прежде, чем разрешить спуститься в парадную залу к гостям и гостьям, вымыли, причесали и переодели, чтобы мы выглядели примерно так же, как и все тут. Куртку и шляпу меня заставили разместить на вешалке, но я настояла, чтобы та оставалась у меня на виду. За них я, само собой, переживала и потому то и дело поглядывала.
Но все же это ужасно нелогично: зачем приглашать к себе кого-то диковинного и тут же делать его похожим на себя? Сначала я думала, что нас пустили из жалости, потом – что из желания потешиться над дикарями с фронтира, хотя Майрот и тут бесполезен, но в итоге я просто стояла у столика с закусками и вином и, за неимением больше никаких доступных способов развлечения, ныла.
Какое-то время нам в любом случае требовалось провести на виду и примелькаться, иначе бы не удалось незаметно пропасть, а это входило в мои планы, так как я чувствовала, что завещание здесь. Осталось только осторожно осмотреться. Я, естественно, ставила на библиотеку.
– После того как вино разливают в бутылки, – начал рассказывать мне Майрот суть своей работы, – его размещают на определенный срок на специальные стенды, где они находятся пробкой вниз под правильным углом. За несколько месяцев у горлышка собирается небольшой осадок. Для того чтобы он рассеялся в бутылке, такой механоид, как я, а это очень редкая профессия, должен подойти к стенду и перевернуть бутылку, сильно, но правильно ею стукнув.
Если честно, о том, как делают вино, я никогда не слышала, и так совпало, что не читала, и поэтому я не стала вставлять никакой язвительной реплики в рассказ Майрота. Но он умолк, я молчала, а продолжения так и не следовало.
– Ну так и… что вы делаете?
– Я… велик Сотворитель… я переворачиваю бутылки и ими стучу, Люра.
Он умоляюще на меня посмотрел, и при этом мольба в его взгляде выглядела такой искренней, что почти меня проняла. Он вздохнул, сдаваясь.
– И это – все. Больше на своей работе я ничего не делаю. Поймите, у меня всего одно движение, чтобы им уничтожить осадок, иначе бутылку нельзя будет продать, а каждая из них очень дорога в производстве. Исторически, да и технически до сих пор, честно говоря, это делает именно механоид, потому что к каждой бутылке нужен свой угол переворачивания и особая сила удара, но ты не видишь, какой именно осадок там. Это нужно чувствовать, это особенный дар. И я – чувствую.
– Отлично, то есть ты круглый год…
– Две недели в год.
– Что?
– Я работаю только с избранными сортами и марками, выдержкой пять и семь десятилетий, поэтому сезон обстукивания длится от одной до трех недель в год. Остальное время я посвящаю саморазвитию и поиску гармонии с этим вечно спешащим миром. О! Вы голодная? Будете закуски?
– Нет, – прошептала я, облизывая пересохшие губы, – у меня рот не поэтому открылся.
– А вот и наши дорогие гости! – подплыла к нам, сладко улыбаясь, госпожа в бордовом платье с ну очень, ну очень длинным турнюром, габаритами роднившим ее наряд с гигантскими дирижаблями прошлого.
Я ненадолго задумалась, насколько близка по ма́стерской линии она к той госпоже с парасолькой из поезда-призрака. Сколько поколений учителей их разделяет? Это зависит от того, кто и в какой очередности умирал. Если старики раньше молодых мастеров, то, наверное, шесть или семь, но слишком уж они похожи, эти двое.
Скорее, все произошло наоборот. Скорее всего, от грязного воздуха и ядовитой воды во время терраформирования чаще умирали молодые мастера, первыми бросившиеся на реосвоение. А в работных домах помогать узнавать мир их детям остались старики, заставшие прошлый мир и перенесшие оттуда свои понятия о правильном. Так что два или три. Три, а то и два поколения стояло между древней мастерицей и этой женщиной, а это почти ничего.
