Мужчина и женщина. Одеты как официанты, но не в белое, а в темное. Их кители, казалось, немного поблескивали, отражая рассеянные пятна света от немногих масляных светильников и зеленоватого айрового освещения.
Увидев, что замечены, они подняли оружие, но я опередила мужчину, спустив курок дважды уже тогда, когда прыгала в сторону от выстрела женщины. Она не промахнулась бы, останься я на месте, но в этот раз козырь оказался в моей раздаче. Оказавшись на полу, я откатилась в сторону и только тогда стремительно поднялась.
Оба противника мертвы. Сопровождаемые немым и без всякого сомнения полным ужаса взглядом Майрота, мы приблизились к их телам. Да. Точно мертвы. Я потянулась к патронташу женщины, чтобы пополнить собственные припасы, и китель ее от моего неосторожного движения распахнулся. Наглаженная рубашка под ним напитывалась кровью как-то странно. Не пятном, а… я не знаю, письменами, что ли.
– Это инструкции, – выдвинула догадку за моей спиной экзальтированная девушка.
Прикинув так и эдак и прочитав кое-что на рубашке, я признала, что она, скорее всего, права. Покрутив пистолет на пальце, чтобы он остыл прежде, чем я уберу его в кобуру, я развернулась на Майрота, который вовсю оказывал первую помощь раненной им старушке, и отдала знак указания в ее сторону.
– А это в таком случае и есть госпожа библиотекарша, на чье место сейчас выбирают преемницу?
– Да, – подтвердила мою догадку девушка. Да! Она – проводница в волшебный мир бесконечного счастья! Она помогла мне провалиться внутрь нее!
– Сети? – уточнила я.
– Старушки?! – ужаснулся Майрот.
– Книги! Я же говорила вам – книги! Я жила как будто в том самом доме, с теми же самыми персонажами. Не актерами театра, не бесконечно далекими от моих представлений мужчинами и женщинами, одетыми в дрянные костюмы неподходящей моды, а именно такими, какими я представляла! Я смотрела в глаза самому господину Хайтрану!
– О, Сотворитель, какая же он редкостная мразь, – высказала я свое совершенно правильное, по почему-то не поддерживаемое в литературоведении мнение. – Я не представляю, кем нужно быть, чтобы, осознавая, что твоя любимая женщина может умереть от слишком сильного нервного напряжения, прямо так взять и явиться к ней в спальню, зная, что она считает тебя умершим! Это просто… это самое настоящее убийство из эгоизма!
– Это истинная страсть! – истошно возразила мне девушка, пытаясь как-то привести в чувства старушку. – Они оба – оборотни, зависящие от одной и той же Линзы лунных линий! Они никогда не видели друг друга одновременно в механоидной ипостаси: то он представал перед ней вороном, то она перед ним – лисицей! Они провели вместе всю жизнь, но никогда не обнимали один другого, никогда не сливались в поцелуе, и вот – когда все кажется потерянным, когда Линза разбита, а господин Хайтран мертв – он приходит к своей умирающей от порока сердца женщине. И он целует ее. И она умирает любимой! Это и есть она – любовь, побеждающая все на своем пути!
– Особенно здравый смысл, – мрачно отозвалась я, снова подбирая записную книжку.
– Но они успели спасти ее ребенка!
– Надеюсь, он не унаследует интеллект матери.
– Знаете что, – прервал нас обеих Майрот, старательно дезинфицировавший рану на голове старушки игристым вином, – там десятки механоидов нуждаются в нашей помощи! Давайте вы займетесь литературными дискуссиями позднее?
Его требование переключить внимание, как это ни странно, действительно заставило меня в одно мгновение перестать думать о вероломстве одного из самых романтичных, по мнению критиков, героев Нежной Эпохи в литературе и вспомнить, как себя вела девушка в уборной прежде, чем с редкой степенью достоверности почить на моих руках.
И то, с каким выражением лица она проходила сквозь залу, и то, как вела себя та женщина с огромным турнюром. Я наконец поняла, кого она мне напоминала – матушку главной героини романа «Странники в пустошах», так полюбившегося этому непутевому созданию передо мной. Видимо, все, за исключением официантов, механоиды в той зале находились под воздействием этой книги. Официантами же владела и владеет инструкция по безопасности. Потому они и продолжали работать, как работали.
– Книга всегда лучше, – изрекла задумчиво я, вглядываясь в высохшую бледную кожу старухи, бессмысленно глядящей вверх мутными голубыми глазами, полуприкрытыми сухими веками, полностью лишенными ресниц.
– Конечно, книга всегда лучше театральной постановки на эту же тему, – сварливо согласилась с моим высказыванием девушка. – Она банально длиннее, там больше подробностей, и ничего не ограничено этими глупыми рамками сцены.
– Нет, – задумчиво протянула я, вглядываясь в сложные, еле различимые в фиолетовой толще самоцвета схемы подключения ликровых вен, – все дело в ревности. Восприятие текста книги для нас совершенно и абсолютно эгоистично. Внутри текста всегда мы и наши представления. Они самые правильные, они самые лучшие, они – единственная идеальная трактовка. И когда мы видим, что эта трактовка может существовать не одна, мы просто ревнуем свое восприятие к чужому.
