Он отодвинулся и сел на место. Тихо сказал:
– Если мы в книжке, то все предрешено? У нас нет выбора, у нас нет возможности поступать по-своему. В книгах все решает автор.
Я хохотнула:
– Ты никогда всерьез не имел дела с книгами, если так думаешь. На самом деле в книге автор – самое бесправное лицо. Он вообще ничего не решает, только сидит и пытается понять, что думают и чувствуют его герои. Так что если мы в книге – это мы настоящие, это мы решаем. Это на́ша история, и нам никто не указ.
– Ты настолько уверена, что наш автор нас будет слушаться?
– Еще бы! Гонорар-то получить хочется, а книги с неубедительными героями плохо продаются.
На этом я замолчала. И он замолчал. Неловкий момент между нами вроде бы прошел, и я никак не могла понять – жалко мне, что он прошел, или нет. И как себя сейчас чувствует Майрот, в обоих аспектах: и со своей дереализацией, и с моим отказом. Он уважил мои границы, стоило мне их обозначить, но что он будет делать, если я сама приглашу их теперь пересечь? Согласится или отказ его отпугнул навсегда? И почему я об этом думаю?
– Я никогда не встречал такую, как ты, – сказал Майрот, и я поняла, как у нас с ним обстоят дела с границами.
Они есть, но там никаких стен, там никаких укреплений на подступах. Это страшно, но это дразнящий, приятный страх. Как если бы ты открывал давно манившую тебя книгу.
– Аналогично, – сказала я.
– И это… это реальность, Люра. Даже если вокруг шторм или песчаная буря в пустошах.
– Ну и хорошо.
Я застыла, полностью сосредоточившись на нем. На том, как он дышит, насколько напряжен. Я никого особенно не допускала к себе. Никого, кто видит больше, чем я показываю. Потому что эти проницательные ребята, эти парни, вроде бы готовые начать что-то серьезное, на самом деле хуже бегунов. Такие никогда не скажут прямо, что им от меня надо. Но их намерения все такие же. Все такие же. Забрать что-то чужое себе. Не думая о том, хочет ли кто этим делиться. Присвоить себе и уйти, как только я больше ничего не смогу дать.
И действуют они так же, как бегуны, – напористо, быстро, так, чтобы ты и не поняла, что в действительности происходит, и вот ты уже в ловушке. Именно поэтому я никогда бы не поцеловала в ответ мужчину, который бы не остановился, как только я попросила.
И где-то между этой причиной и наслаждением очередной глупостью в моей жизни я поцеловала Майрота. Он сначала замер, аккуратно убеждаясь в том, что я не ошиблась, а потом подался вперед. Я расстегнула его рубашку, скользнув тыльной стороной ладони по хорошо сложенному торсу, и, памятуя, что где-то сейчас лучше бы сделать комплимент, сказала:
– О, да у тебя во внутреннем кармане книга!
– Да, – воспринял он эту реплику как само собой разумеющуюся.
– Так, погодите, мне кажется, что у нее повреждена обложка, и если там самоцветное сердце, это может серьезно…
– Люра, – шепнул Майрот, осторожно помогая мне освободить себя от рубашки, – я когда-нибудь говорил, что я очень хорошо…
Боя, в ходе которого тащивший Толстую Дрю буксир перестал существовать, почти никто не видел, потому что он, грубо говоря, не состоялся. Тот дом-тягач сгорел настолько стремительно, как если бы его на черной и белой земле никогда не существовало вовсе, а всегда стояли только вот те черные руины под столбом едкого дыма. На заколоченную наглухо, ненатопленную и темную изнутри библиотеку наступающая армия не стала тратить снарядов.
Эту армию вполне рассмотрели все, потому что проходила мимо Дрю она долго. Ужасающе долго. Сначала домочадцы библиотеки решили, что это пришли оперативники из Каменного Ветра или еще дальше, но Дайри напомнила, что даже они не ходят такими огромными толпами, потому что крупные предприятия еще как экономят. А наступающая армада собрала техники и идущих крепостей никак не меньше чем для того, чтобы стереть с карты только что покинутый Дрю город.
Когда все улеглось, каждый, почему-то ничего не обсуждая с другими, пошел заниматься своим делом. Дети, например, не теряя энтузиазма, отправились чинить трубы, а Дайри пошла заканчивать с изоляцией чайниковой книги от всего, чему могла навредить ее отрицательно насыщенная войра.
Механический странник же, кому, как могло бы показаться, не хватило фронта работ, уселся в нашем лектории, соединил крест-накрест предплечье и голень, задевая невидимые нетренированному глазу крепления, вытянул из механизмов ноги девять струн своей крайолы[2] и ударил по ним, извлекая одновременно непривычный и взывающий к самым древним частям ликры, насыщенным чем-то от первого мира, звук.
Эти звуки были напитаны незаходящим солнцем и сухим каменистым ветром, бьющим в лицо, а еще яркими тканями и вздувшимися венами храмовых мраморов, несомых вечными механизмами идущих городов.
