Ветер трепал листья на деревьях. Дорожки между могилами давно никто не убирал, и Штанге приходилось иди по усыпанной листвой траве, перешагивать через сухие сучья. Он не понимал, почему на кладбище такое запустенье. На старых могилах стояли каменные или чугунные кресты. Новые захоронения выглядели менее торжественно. Их украшали дубовые кресты или простые сваренные трубы. Много памятников в форме пирамид со звездой на макушке.
Кажется, здесь. Майор сверился с номером участка и пошел вдоль свежих могил, вглядываясь в надписи на памятниках. Не тот, не тот… Женщина, женщина, снова не тот. Штанге бродил между могилами минут тридцать, пока, наконец, не увидел обычный для этого места маленький памятник в виде пирамидки со звездой на штыре. «Белохвостов Николай Кондратьевич. 10.02.1897—04.09.1942».
«Вот ты где, мой молчаливый свидетель, – мысленно произнес Штанге. – Все совпадает, надеюсь, что нашел именно того, кто мне нужен».
Оглянувшись по сторонам, немец не увидел ни одной живой души. Да, не время сейчас посещать близких. Заложив за спину руки в черных кожаных перчатках, Штанге неторопливо двинулся в сторону домика администрации кладбища. Он рассматривал памятники и кресты, размышляя о живших здесь когда-то людях. Рождались, влюблялись, женились, создавали семьи и умирали. И всю жизнь они прожили в этом городе, на этом берегу. Иногда странно думать об этом, но такие мысли почему-то приходят в голову. Штанге усмехнулся: «Наверное, мы, немцы, – очень сентиментальная нация».
Домик был ветхий. Покосившаяся крыша, позеленевший от влаги, треснувший местами шифер. Но у порога подметено, и на ступенях лежит тряпка, чтобы вытирать об нее ноги. Эту черту русских Штанге тоже приметил – оставлять после мытья полов у входа тряпку.
Дверь открылась с ужасающим скрипом. За столом у окна сидел пожилой мужчина в очках. Шило, дратва, небольшой полиграфический пресс. Этот человек переплетал какие-то журналы или тетради. Он удивленно посмотрел на вошедшего немецкого офицера и робко поднялся на ноги.
– Ты кто? – спросил Штанге, ткнув пальцем в сторону мужчины. – Управляющий кладбищем?
– Я? – Мужчина нервно поправил очки, вытер испарину со лба. – Я тут бригадир вроде как. Могилки копаем, памятники, если надо, устанавливаем.
– Покажите мне документ, – медленно произнес трудные русские слова Штанге. – Документ, где вы отмечаете умерших, похороненных каждый день.
– Журнал захоронений? – Мужчина удивился и стал торопливо рыться в выдвижном ящике стола. – Да, сейчас, конечно. У нас строго с этим. Мы всегда регистрируем…
Штанге повернул к себе потрепанный журнал за текущий год. Он медленно листал страницу за страницей, пока не дошел до нужной даты. Он провел пальцем по строке и остановился на фамилии:
– Кто этот человек?
– Этот? – Мужчина заволновался еще больше, не понимая, зачем немецкий офицер пришел на кладбище, что ему здесь нужно и, вообще, чем все это закончится. – Это так водится у нас. Записываем, значит. Покойничек же не сам себя хоронит. Кто-то из близких его привозит, заявление пишет, метрики всякие оформляет…
– Кто этот человек? – повторил с угрозой в голосе майор.
– Родственник покойного, – поспешно ответил мужчина. – Он, значит, его и хоронил, расписывался в захоронении…
Штанге еще раз перечитал запись с данными, потом вырвал нужный лист из журнала и сунул в карман. Мужчина, стоя по другую сторону стола, побледнел так, что стал похож на лист бумаги. Интуитивно он понял, что немец его убьет. Штанге и правда намеревался убрать свидетеля своего визита. Но потом передумал. Нет, нужно продолжать игру. За кладбищем и этим домиком следует установить наблюдение.
«Если русские думают и действуют так же, как и я, они придут сюда. И тогда мы познакомимся с тем, кого они прислали. Я подожду этого человека и через него узнаю все, что мне необходимо».
Буторин сменил свою полуморскую-полурыбацкую одежду на вполне обычную. Свободные летние брюки, туфли с дырочками, тенниска со шнуровкой на груди. Брюки были в пыли, туфли потерты, а тенниска заштопана в двух заметных местах. Так что щеголем и франтом он не выглядел. Ну, может, немного добавляла значимости кепка. Однако в таком виде молодому мужчине в прифронтовом оккупированном городе появляться нельзя. Первый же патруль сгребет и станет выяснять личность.
Буторин кутался в старый замызганный плащ и снял его лишь возле самого дома, где жил Юрасов. Улица была тихая, окраинная. Двухэтажные дома коммунального типа поселка Борисовка строились для работников совхоза «Черноморец» еще до войны. Больше трех домов построить так и не успели. Виноградники сгорели еще в 1941-м, технику частично вывезли, частично уничтожили перед приходом немцев. Сейчас дома наполовину пустовали, в окнах почти не было стекол. Где-то оконные проемы были забиты фанерой, где-то их заткнули старыми ватными одеялами.
