Холли снова оказалась в помещении с каменными стенами, но сон во многом отличался от того, который она видела раньше. Для начала, ее не окружала кромешная тьма. Мерцающее пламя толстой желтой свечи, стоявшей на синем блюдце, освещало стены, узкие, как бойницы, окна, дощатый пол, вращающуюся ось, которая спускалась с потолка и уходила в дыру в центре пола, и тяжелую, окованную железом деревянную дверь. Холли знала, что это чердак старой ветряной мельницы, звук – шух-х, шух-х, шух-х, шух-х – это свист огромных парусов, рассекающих ночной воздух, а за тяжелой дверью начинается винтовая лестница из белого камня, которая ведет в главное помещение мельницы. Когда сон начался, она стояла, но вдруг воздух на секунду пошел рябью, и вот она уже сидит, но не на обычном стуле, а в самолетном кресле, пристегнутая ремнем безопасности.
Холли повернула голову и увидела рядом Джима Айронхарта.
– Эта старая посудина не долетит до Чикаго, – мрачно сказал он.
И ей вовсе не показалось странным, что они летят на каменной мельнице и огромные дощатые паруса держат их в воздухе, как двигатели не дают упасть самолету.
– Но мы ведь не погибнем? – спросила Холли.
Джим растворился в воздухе, и на его месте появился десятилетний мальчик с густыми каштановыми волосами и яркими голубыми глазами. Она дивилась на это чудо, но потом вдруг поняла, что каштановые волосы и ярко-голубые глаза – это подсказка и перед ней все тот же Джим, только из другого времени. Сны не подчиняются логике реального мира, так что превращение Джима казалось не таким уж волшебным и даже вполне логичным.
– Мы не погибнем, если не придет он, – сказал ребенок.
– Кто «он»? – переспросила Холли.
И мальчик ответил:
– Враг.
Мельница будто отреагировала на его последнее слово. Стены чердака начали сокращаться, изгибаться и пульсировать, словно живые, – так же как прошлой ночью вспучилась стена в мотеле «Лагуна-Хиллз». Холли показалось, что из стены проступает лицо монстра.
– Мы умрем, – сказал мальчик. – Мы все здесь умрем.
Он словно призывал чудовище, которое пыталось выбраться из стены.
Шух-х!
Холли резко открыла глаза. Последние три ночи она всегда так просыпалась, только в этот раз ничто из сна не последовало за ней в реальный мир и она не испытывала прежнего ужаса. Испугалась? Да. Но это был слабый, разбавленный страх, ближе к тревоге, чем к истерике.
Но самое главное – она проснулась с ощущением свободы, как будто за спиной выросли крылья. Холли села, откинулась на спинку кровати и скрестила руки на голой груди. Она дрожала, но не от холода или страха, а от возбуждения.
Накануне вечером, проваливаясь в сон, она пробормотала: «Залезай в мой кокон, скоро станешь бабочкой». Теперь она ясно видела смысл этих слов. Она поняла, что перемены начались в тот момент, когда она впервые столкнулась с тайной Айронхарта. Но ощутила, что по-настоящему меняется, лишь в вип-зале аэропорта после крушения «ДиСи-10».
Она никогда не вернется в «Портленд пресс».
Она больше никогда не будет работать в газете.
С журналистикой покончено.
Вот почему она набросилась на репортера из Си-эн-эн. Она очень на него разозлилась, но в то же время подсознательно испытывала чувство вины. Энлок охотился за сенсацией, а она не делала ничего, хотя видела катастрофу изнутри. Будь она настоящим репортером, она бы уже опросила всех выживших пассажиров и строчила материал для «Портленд пресс». А у нее даже на секунду не возникло такого желания. Поэтому она соткала ткань из отвращения к себе, скроила из нее костюм ярости с огромными плечами и широченными лацканами, напялила его на себя и, закипая от злости, разразилась гневной речью перед камерой Си-эн-эн. И весь этот цирк только для того, чтобы доказать себе, что ей небезразлична журналистика, что она не откажется от карьеры и не бросит профессию, которой собиралась посвятить всю свою жизнь.
Холли не могла усидеть на месте, она вскочила с кровати и стала вышагивать по комнате.
С журналистикой покончено.
Покончено навсегда.
Она свободна.
Девочка из семьи простых рабочих, она всю жизнь стремилась стать нужной, стать посвященной, смотреть на события изнутри. Способная девочка выросла и, превратившись в умную и талантливую женщину, обнаружила, что в жизни нет логики. Тогда она подумала, что ее призвание – восстанавливать порядок, и очень старалась это делать с помощью неподходящих инструментов журналистики. Ирония в том, что, решая двойную задачу по принятию жизни и ее объяснению, она училась и работала по семьдесят-восемьдесят часов в неделю и в результате осталась без отношений, без детей, без настоящих друзей, а сложных нерешенных вопросов в жизни только прибавилось.
И вот теперь Холли вдруг освободилась от всех страстей и устремлений, она больше не хотела принадлежать к касте посвященных или докапываться до сути вещей.
