Напрасно Холли думала, что ненавидит журналистику. Она ненавидела свои неудачи в журналистике, а неудачи были лишь следствием того, что она занималась не своим делом. И чтобы разобраться в себе и порвать с привычным образом жизни, ей всего-то надо было встретить волшебника и выжить в страшной авиакатастрофе.
– Ты такая гибкая, Торн, – язвительно сказала вслух Холли. – И такая просвещенная.
А что? Если бы она не прозрела после знакомства с Джимом Айронхартом и этой жуткой катастрофы, она бы все равно во всем разобралась… Надо было только дождаться, когда в дверь позвонит Джимини Крикет и споет забавную поучительную песенку о разнице между правильным и неправильным выбором в жизни.
Холли расхохоталась.
Она стянула с кровати покрывало, закутавшись в него, села в кресло, поджала под себя ноги и смеялась так, как не смеялась даже во времена беззаботной юности.
Впрочем, нет. Источник всех ее проблем в том, что она никогда не была беззаботной. Она была серьезным подростком и всегда следила за событиями в мире. Волновалась, не начнется ли третья мировая война, ведь все говорили, что, скорее всего, ядерный взрыв ее погубит еще до окончания средней школы. Волновалась из-за перенаселения планеты, ведь все говорили, что к 1990 году от голода погибнет полтора миллиарда людей, население Земли сократится вдвое, а в Америке умрет каждый десятый. Волновалась из-за загрязнения окружающей среды, потому что оно приведет к остыванию планеты, начнется новый ледниковый период и человеческой цивилизации придет конец еще при ее жизни! Статьи об этом в конце семидесятых были на передовицах всех газет. А потом открыли парниковый эффект, и все начали волноваться из-за неминуемого потепления. В подростковом возрасте, в юности, да и после восемнадцати она слишком много тревожилась и слишком мало радовалась. Пребывая в вечном унынии, она потеряла жизненные ориентиры, и каждая сенсация, даже высосанная из пальца, могла вывести ее из равновесия.
И вот теперь она смеялась, как ребенок.
Дети (пока не войдут в пубертатный период и прилив гормонов не унесет их в неведомые дали) знают: жизнь может пугать, как темнота, в ней много до жути странного, но все же она глупа и несуразна, она создана для веселья, она похожа на захватывающее путешествие в чудесные далекие края.
Холли Торн, которой вдруг стало нравиться ее имя, поняла, куда и зачем она идет.
Она поняла, чего хочет от Джима Айронхарта – вовсе не интервью для эпохального материала, который принесет ей известность, журналистские награды или даже Пулицеровскую премию. Нет, это было нечто намного более ценное, настоящее сокровище, и Холли жаждала его получить.
Забавно, если он согласится, в нагрузку к воодушевлению, радости и смыслу жизни она получит еще и опасность. Если он даст ей то, чего она так желает, она может умереть через год, или через месяц, или даже через неделю. Но теперь, когда она наконец увидела свет в конце тоннеля, ее совсем не пугали ранняя смерть и вечная тьма.
Холли сделала пересадку в Денвере, пролетела два часовых пояса на запад и в одиннадцать утра понедельника прибыла в международный аэропорт Лос-Анджелеса. Не обремененная багажом, нашла на многоуровневой парковке свою арендованную машину, доехала вдоль побережья до Лагуна-Нигель и к половине первого была у дома Джима Айронхарта.
Она припарковалась напротив гаража, прошла по выложенной плиткой дорожке к парадной двери и позвонила. Нет ответа. Позвонила снова – тишина. Она все нажимала и нажимала на кнопку, пока на правом большом пальце не появился красный след.
Холли отошла на несколько шагов от двери и посмотрела на окна сначала первого, а потом и второго этажа. Широкие планки жалюзи на всех окнах были опущены, она видела их сквозь стекло.
– Я знаю, что ты там, – тихо сказала Холли.
Она вернулась в машину, села за руль, опустила стекла и стала ждать.
