Хозяйский дом с темными окнами не мог так сильно на него подействовать. Взглянув на него, Джим почувствовал только сладкую, щемящую тоску, которая со временем могла перерасти в глубокую печаль или даже отчаяние. Но он смотрел на дом, и у него не перехватывало дыхание, он мог спокойно отвернуться, не чувствуя непреодолимой тяги снова перевести на него взгляд.
Амбар и вовсе не вызвал никаких эмоций. А вот с мельницей – другая история. Когда Джим перевел взгляд на конусообразное строение из белого известняка, ему показалось, будто он сам превращается в камень – словно воин, узревший лицо горгоны Медузы в обрамлении извивающихся змей.
Когда-то очень давно он читал миф о горгоне Медузе в одной из книжек, которые давала ему миссис Глинн. Тогда он безумно хотел увидеть эту женщину с волосами-змеями и превратиться в бесчувственный камень…
– Джим, – окликнула его Холли, выйдя из машины. – Ты как?
На мельнице было всего два этажа, но за счет очень высоких потолков – на первом этаже выше, чем на втором, – она была примерно с четырехэтажное здание. Джиму же она показалась огромной, как двадцатиэтажная башня. Белые стены потемнели от времени; плющ, корни которого питал вырытый поблизости пруд, без труда цеплялся за швы кладки и, так как его никто не подрезал, почти целиком перекрывал узкое окно на первом этаже рядом с дверью. Четыре деревянных крыла, по тридцать футов в длину и пять в ширину каждое, давно прогнили. Размах их составлял около шестидесяти футов. С тех пор как Джим приезжал сюда в последний раз, многие лопасти потрескались или вовсе отвалились. Крылья застыли не в форме креста, а в форме буквы «икс»: два словно бы тянулись к пруду, другие два – к небу. Даже при ярком дневном свете мельница казалась Джиму огромным жутким пугалом в рваном тряпье, которое протянуло к небу костлявые, как у скелета, руки.
– Джим?
Холли прикоснулась к его плечу. Он отпрянул, будто не узнал ее. И действительно, в первую секунду он увидел в лице Холли черты давно умершей женщины, черты…
Момент прошел, теперь перед ним была лишь Холли, ее лицо больше не сливалось с лицом женщины, которую она видела в своем сне.
– Ты в порядке? – спросила Холли.
– Да, конечно, просто… Воспоминания нахлынули.
В душе он был благодарен Холли за то, что она вынудила его отвернуться от мельницы.
– Тебе хорошо жилось с бабушкой и дедом?
– Их звали Лена и Генри Айронхарт. Они были замечательные люди. Взяли меня к себе. Они со мной настрадались.
– Настрадались? – переспросила Холли.
Джим понял, что употребил слишком сильное слово, и сам удивился.
– То есть многим ради меня пожертвовали. Не разом, а по чуть-чуть, то одним, то другим. Так и накопилось.
– Взять на воспитание десятилетнего мальчика не всякий решится, – заметила Холли. – Но если ты не каждый день требовал на завтрак черную икру и шампанское, думаю, им с тобой было не так уж тяжко.
– После того, что случилось с моими родителями, я замкнулся в себе, не хотел ни с кем разговаривать. Им понадобилось много сил и любви, чтобы вернуть меня к жизни.
– А сейчас здесь кто живет?
– Никто.
– Но ведь твои дедушка и бабушка умерли пять лет назад.
– Ферма пустует. Покупателей не нашлось.
– А владелец кто?
– Я. По праву наследования.
Холли с неподдельным интересом огляделась по сторонам.
– Но здесь так мило. Если полить лужайку и выполоть сорняки, будет просто чудесно. Почему так трудно найти покупателя?
– Во-первых, жизнь здесь спокойная до чертиков. Даже самые ярые поклонники природы, мечтающие жить на ферме, на деле хотят, чтобы рядом были кинотеатры, книжные лавки, хорошие рестораны и автомастерские со специалистами по европейским маркам.
Холли рассмеялась:
– Малыш, да в тебе прячется маленький забавный циник.
– И потом, на таких старых фермах очень непросто заработать на жизнь. Земли здесь всего сто акров – ни дойных коров не заведешь, ни на мясо, да и приличный урожай каких-нибудь зерновых не светит. Дед с бабушкой держали кур и продавали яйца. И благодаря мягкому климату снимали два урожая ягод. Земляника созревает в феврале, и собирать можно до мая. Ягоды – ходовой товар. Потом еще кукуруза и помидоры… Настоящие помидоры, а не резиновые, как в супермаркетах.
Джим заметил, что Холли, несмотря на его слова, очарована фермой. Она стояла, уперев руки в бока, и осматривалась так, будто сама собиралась ее купить.
– Но почему обязательно фермеры? Есть же люди, которые захотят здесь жить именно из-за тишины и покоя.
– Это тебе не Ньюпорт-Бич и не Беверли-Хиллз. У местных нет лишних денег, которые они готовы потратить на оригинальный образ жизни. Лучший способ продать такую недвижимость – найти какого-нибудь богатого продюсера или руководителя звукозаписывающей студии из Лос-Анджелеса. Он купит ферму ради земли, все тут сроет, построит что-нибудь экзотическое и будет хвастать, что у него в Санта-Йнез есть уютное гнездышко. Это сейчас модно.
За разговором Джим чувствовал, как внутри нарастает тревога. Было всего три часа дня, а он вдруг с ужасом подумал о наступлении ночи.
Холли пнула пробившийся через трещину в асфальте сорняк.
