Холли очень точно описала женщину Джиму, а он все равно ее не узнал. Может, он не считает, что у Лены Айронхарт широко поставлены глаза или что у нее полные губы. Может, волосы у нее вились после завивки? Но при упоминании о родинке на правой щеке у Джима в мозгу должно было что-то щелкнуть, даже через пять лет после смерти бабушки.
Ощущение, что за ней наблюдают, не покидало Холли даже в доме. А теперь, у фотографии Лены и Генри Айронхарт, стало настолько острым, что она не выдержала и резко развернулась. В гостиной никого не было.
Холли была одна.
Она быстро прошла через арку в парадный холл – никого.
Темная лестница из красного дерева вела на второй этаж. Пыль на балясинах и на перилах была нетронута – никаких отпечатков.
Холли посмотрела наверх на первую площадку и позвала:
– Эй!
В пустом доме ее голос прозвучал неестественно, будто она говорила басом.
Никто не отозвался.
Холли неуверенно поднялась на ступеньку:
– Кто здесь?
Тишина.
Холли нахмурилась, поднялась еще на две ступеньки и остановилась. Она посмотрела вниз на парадный холл, потом снова вверх на лестничную площадку.
Тишина была какой-то ватной, даже в заброшенных домах живут звуки: то заскрипят и защелкают старые, разбухшие от влаги или, наоборот, усохшие половицы, то задрожит от порыва ветра стекло в раме. Но в доме Айронхартов было так тихо, что Холли, если бы не слышала собственных шагов, испугалась бы, что оглохла.
Холли поднялась еще на две ступеньки и снова остановилась.
Она все еще чувствовала на себе чей-то взгляд. Как будто сам дом с недобрым интересом следил за ней тысячью глаз из всех щелей, из-под отставших от стен обоев, из-за плинтусов.
На лестничной площадке в луче блеклого света кружились пылинки. Сиреневые сумерки прильнули к окну.
До площадки оставалось четыре ступеньки. Следующего лестничного пролета Холли с этого места не видела, но у нее вдруг появилось твердое ощущение, что на втором этаже ее что-то ждет. Не обязательно Враг, не обязательно даже кто-то живой или враждебно настроенный, но это точно нечто жуткое, и, когда она поймет, что это, оно ее уничтожит.
Сердце тяжело забухало в груди. Холли сглотнула подступивший к горлу комок и судорожно выдохнула.
Постоянное ощущение слежки и осознание того, что наверху ее ждет страшное открытие, сломали Холли, она развернулась и быстро спустилась вниз. Нет, она не бежала сломя голову, просто, не мешкая, вернулась к задней двери тем же путем, что и пришла, не забыв на ходу выключить свет.
Небо над горами на востоке стало багряным, над вершинами на западе – фиолетовым, а между ними окрасилось цветом сапфира. Золотистые поля и холмы казались угольно-черными, будто, пока она была в доме, их слизал пожар.
Холли пересекла двор и уже шла мимо амбара, но уверенность в том, что за ней наблюдают, только усилилась. Она с опаской поглядывала на черный квадрат открытого сеновала и на окна по обе стороны от больших, выкрашенных в красный цвет распашных дверей. Холли чувствовала, что оказалась во власти некой силы, перед которой отступают даже врожденные инстинкты. Как будто она – лабораторная морская свинка и на ней ставят опыты. Ученые подсоединили проводки к ее мозгу и напрямую бьют током в определенные участки, которые отвечают за страх или генерируют паранойю.
Холли в жизни не испытывала ничего подобного, она сознавала, что балансирует на грани паники, и отчаянно пыталась взять себя в руки.
У пруда она побежала. Она держала выключенный фонарь в руке, как дубинку, на случай, если кто-нибудь вдруг преградит ей путь.
Зазвенели колокольчики.
Холли дышала шумно, как паровоз, и все равно услышала звук язычков, бьющихся об идеальную внутреннюю поверхность серебряных колокольчиков.
На секунду она замерла, не в силах понять, как звон, который она слышала в верхней комнате мельницы, долетел до пруда. А потом, первая трель еще не успела затихнуть, заметила что-то боковым зрением и повернулась к пруду.
В центре пруда пульсировал кроваво-красный свет. Он шел из самой глубины и расходился кругами, как рябь от брошенного в воду камня.
Зрелище так потрясло Холи, что она споткнулась на ходу и чуть не упала на колени.
Колокольчики умолкли, и темно-красное свечение тут же исчезло. Вода в пруду потемнела. Она уже не была похожа на аспидный сланец, теперь она была черной, как отполированный обсидиан.
Снова зазвенели колокольчики, и одновременно загорелся пруд. Свет был малиновым, и он пульсировал. Холли заметила, что светилась не вода на поверхности пруда, свет шел из глубины. Сначала он был тусклым, но быстро поднимался и, оказавшись у самой поверхности, взрывался, точно перегретая лампа накаливания.
Колокольчики умолкли.
Вода в пруду стала черной.
Лягушек больше не было слышно. Вообще все звуки бормочущей во сне природы стихли. Наступила глухая тишина, как в доме Айронхартов, – ни плача койота, ни уханья совы, ни писка насекомых, ни хлопанья крыльев летучих мышей, ни шороха травы.
