Хорошая девочка полностью

Он поднимает руки с моей талии и кладет одну на плечо. Вторую запускает мне в волосы, а большим пальцем гладит щеку. Я трусь о грубую ладонь, и его палец, соскользнув вниз, оттягивает мою нижнюю губу. Кажется, что вот сейчас самое время посмотреть ему в глаза. И я смотрю. А он улыбается. Он пьян. Пьян мной. Сонный. Тянется ко мне и мягко прижимается к губам. Почти не отрываясь, делает вдох и прижимается снова. Его рука скользит по моей спине, притягивает меня совсем близко, чтобы подарить новый, более глубокий поцелуй.

Его язык уверенно скользит навстречу моему, и мне становится невыносимо горячо. А затем цепкие пальцы резко впиваются в мой затылок и, потянув за волосы, запрокидывают назад голову, которую я и без того еле держу – наверное, опьянела от него.

– Ты этого от меня ждешь? – Он говорит мягко, будто напевает, и так же мягко сжимает мою грудь. – Но так не будет.

Бабочки в животе становятся роем жужжащих пчел. Его голос сводит меня с ума.

– А как будет?

Андрей отстраняется, смотрит мне в глаза. И с каждой секундой все сложнее себя сдерживать. Он подтягивает меня вверх, ухватив под коленками. Еще через мгновение я сижу на столе, а он встает между моих разведенных ног. Толкает ближе к себе, чтобы почувствовала, что я делаю с ним, и от этого почти болезненного жеста последние сомнения тоже быстро тают. Он снова нападает на мои губы, целует шею, ключицы. Его пальцы пробираются под мою рубашку, высвобождая ее из брюк.

– Я же просил держаться подальше! – Он это рычит или стонет?

– Бесполезно. – Я смело смотрю ему в глаза и, скрестив ноги у него за спиной, прижимаю еще сильнее его непослушное тело.

Мне нравится быть решительнее и жестче. Не знаю, откуда берется эта смелость. Может, из его реакций на меня. В моей груди и ниже взрываются фейерверки и одобрительно закипают вулканы.

– Ты думаешь, я не смогу сопротивляться тебе? – Андрей больно тянет меня за волосы, чтобы сильнее обнажила шею.

– Не сможешь.

– Почему?

– Мне так кажется… – Уже даже не нужно храбриться, чтобы взять его рубашку и – боже, как же хорошо, что на ней нет пуговиц! – потянуть вверх.

Раз – и его торс остается обнаженным. По мускулистым плечам расползаются татуировки, и я утопаю в запахе его тела, звуках наших жадных поцелуев и жаре пламени, что разгорается между нами.

– Тебе просто кажется, – бросает он.

– Но ты до сих пор тут, – отбиваю я.

– Знаю.

– Значит, хочешь меня?

– Хочу.

Он дергает на мне рубашку так резко, что пуговицы разлетаются в стороны. Его взгляд застывает на простом тонком лифчике, через который можно рассмотреть соски. Большой палец Андрея проходится по ним. Наблюдает. Следит за моей реакцией, будто чего-то ждет. Моего стона, который я еле сдерживаю? Я потеряла границы реальности, и это мучительно приятно. И то, как он делает это – отстраненно, стоя в шаге от меня – выглядит как дополнительный повод сгорать и страдать.

Секунда, две, три. И Аполлонов вновь набрасывается на мои губы. Кусает, лижет, втягивает и… снова, снова, снова.

После бесконечного марафона поцелуев он через силу отрывается от меня, и мне как будто больно от этого возмутительного расстояния между нами. К счастью, в следующий миг я чувствую, как кончики его пальцев медленно стягивают с меня рубашку. Она соскальзывает куда-то на пол, Андрей убирает мне за спину рассыпавшиеся волосы и осматривает каждый сантиметр моего тела с каким-то довольным и собственническим выражением лица.

– А это что? – Он кивает на ворона под грудью, и его пальцы осторожно касаются чувствительной кожи.

– Татуировка.

Аполлонов смотрит мне в глаза и вопросительно дергает подбородком:

– Творчество Голицына? – На его губах появляется дурацкая ухмылка, вопящая о том, что ответ его уже не интересует.

Я уже догадываюсь, что сеанс окончен. Черт!

– Одевайтесь и поехали. Мы зашли слишком далеко, – снова выкает мне Аполлонов. Подбирает с пола свою одежду, быстро натягивает и выходит из кабинета.

Мне становится холодно, печально и одиноко. Но я не впадаю в отчаяние, которое настырно подбирается к горлу тошнотой, держась за одну мысль – Андрей не хотел уходить. Ведь не хотел же?

Первые несколько минут в машине мы молчим. И на самом деле я упиваюсь этим молчанием, наблюдая за тем, как пальцы Аполлонова сжимают руль и как нервно он перебирает ими на светофоре.

– Значит, все-таки ревность, – выдыхаю я, не скрывая улыбки.

– Не понимаю, о чем ты.

Андрей демонстративно включает радио, я так же демонстративно его выключаю.

– Ты увидел татуировку и заревновал.

– Я не…

– Не ревновал?

– Прекрати.

И еще несколько секунд тишины, которая ощущается для меня триумфом. Потому что Андрей определенно ревнует меня, что бы он ни говорил. Взрывает его ровно на десятом счете, который я веду про себя.

– Я не понимаю! – говорит раздраженно и даже агрессивно, стучит по рулю. – Ты с ним или нет?

– С кем с ним? – выдаю ангельское выражение лица и хлопаю невинно глазами.

– Анна! – повышает он голос.

– Не-а, не с ним, – поджав губы, со смешком все-таки выдаю я. – Я ни с кем, а что?

– Я думал…