Решив, что Гаврила не хочет смущать Дарью своим присутствием из-за того, что он язычник, а она христианка, я не стал настаивать и поднялся по крутым ступеням крыльца.
Хозяйка была дома. Высокая для хантыйки, красивая пожилая женщина вышла мне навстречу.
— Здравствуй, Костя! Ягушка готова, смотри! — Дарья развернула суконное платье, богато украшенное орнаментами.
— Спасибо, Дарья Езиковна! — поблагодарил я. — Чудесная ягушка, как раз для музея. Сколько я вам должен?
— Как договаривались, Костя, я лишнего не возьму! — твердо сказала Дарья и спросила:
— Ты говорил, тебе еще малица нужна? Можно сделать!
— Только мне тонкая нужна, летняя, из одного слоя шкур. А то я в зимней малице умру в Москве от теплового удара! В чуме у меня жарко…
— Сделаю, сделаю! В следующий раз приедешь, заберешь — или у меня, или у Дуси оставлю…
Я попрощался с хозяйкой и вышел на улицу. Гаврила сидел на снегоходе, о чем-то задумавшись. Я сел рядом и тихо спросил:
— Гаврила, вы не зашли к Дарье потому, что она христианка?
— Нет, что ты, Костя! — ненец грустно улыбнулся. — Я же тебе говорил, мы к христианам нормально относимся…
— Тогда почему… — начал я и осекся, словно почувствовав, что затронул некую запретную тему.
Но Гаврила, вздохнув, сам ответил на мой невысказанный вопрос:
— Любил я Дарью в юности, очень сильно любил! Она самой красивой девушкой в поселке была: высокая, статная. Я, когда в Аксарку приезжал, все время старался повод придумать, чтобы ее увидеть. Но она меня словно не замечала. Да и кто я был? Неграмотный сирота, простой оленевод. А она словно княгиня ходила, многие парни в поселке за ней ухаживали: и ханты, и русские. Не выдержало мое сердце, решил я ей о своей любви сказать! Так она на меня лишь глянула свысока, а потом еще и рассмеялась. Ох и больно мне было, и стыдно, убежал я от ее дома! И старался с тех пор Дарье на глаза не попадаться. Сколько лет прошло, а я вот до сих пор робею, не могу к ней в дом зайти…
— А потом что было, Гаврила? Вы с Марией встретились?
— Не сразу, — покачал головой ненец. — Я в совхозе работал, часто в поселке бывал, в контору заходил по делам. А там девушка всеми бумажными делами занималась, Софьей звали. Ненка, но городская: после школы уехала в город, на бухгалтера выучилась и вернулась в наш совхоз работать. И полюбил я ее, а она — меня! Поездки в Аксарку праздником для меня стали. Софья говорила: поженимся, брошу эту работу в конторе, будем с тобой в чуме жить! Но тут мать моя узнала о нашей любви и запретила мне с Софьей встречаться, велела о свадьбе забыть. Говорила: мне в чуме помощница нужна, настоящая тундровичка, а не какая-то городская девка! Ничего, мол, городская не умеет: ни шить, ни готовить, ни чум собирать. И, чтобы я не надумал тайком от нее на Софье жениться, сама нашла мне невесту. В тот год рядом с нами семья ненцев кочевала, у них девушка была на выданье. Так вот и поженились мы с Марией. А Софья моя, как узнала, на следующий день в город уехала, навсегда. Больше я с ней никогда не встречался…
Гаврила замолчал и снова вздохнул. Над Аксаркой плыли низкие серые тучи, начал кружиться мелкий снежок. Я сидел рядом с ненцем и думал, как все-таки похожи люди, даже живущие так далеко друг от друга. Что все наши различия в языке, культуре, образе жизни — лишь оболочки, под которыми скрываются общие для всех людей желания, мысли, чувства. И моя работа исследователя чужой культуры вдруг предстала совершенно в ином свете: изучая внешние различия, я должен был найти в каждом народе, в каждом человеке то общее, что объединяет нас. То, за что мы называем друг друга людьми…
— Ладно, Костя, поехали! — Гаврила повернулся ко мне. — Засиделись мы что-то…
Я сел позади ненца на снегоход, и вскоре мы уже были у знакомого дома на Полярной улице. Я обнял Гаврилу на прощание, и ненец сказал:
— Знаешь, Костя… То, что я рассказал тебе, — это все в прошлом. Я Марию очень люблю, она мне давно уже самый близкий человек. Всю жизнь рядом, детей хороших вместе вырастили. А что в юности было — то уже как туман над Обью…
— Я знаю, Гаврила, — посмотрев в глаза ненцу, тихо сказал я. — Я знаю…
Пришло время собираться в обратный путь. Я думал, как вывозить нарты и мешки с одеждой, и спросил об этом Петра.
— Отвезу я твой аргиш, не переживай! — улыбнулся хант. — Дорога по Оби хорошая, прямо к поезду на снегоходе подъехать можно. Только одному опасно ехать: вдруг нарты опять перевернутся? Ты оставь Колю, он мне поможет.
Мой ученик с радостью согласился: юноше путешествие на «буране» все еще представлялось романтикой. Мы же с Майей решили выехать из Аксарки на автобусе следующим утром.
— Костя, я твои переводы стихов прочла, которые ты мне перед отъездом к Олегу оставил, — сказала Евдокия за ужином. — Очень хорошо получилось, мне понравилось! Сразу видно, что нашу культуру ты знаешь и любишь! Если ты не возражаешь, я три стихотворения в твоем переводе опубликую в нашей газете, в «Приуралье»?
