— Первое время, в начале девяностых, ехали в основном из-за рубежа. Сейчас пасторы почти все местные, причем среди них немало ненцев и хантов. А что касается вашего вопроса о том, что заставляет людей бросать устроенную жизнь… Вы ведь в детстве зачитывались Джеком Лондоном, Фенимором Купером, Фарли Моуэтом? — батюшка с улыбкой посмотрел на меня. — И вот результат — вы бросили устроенную жизнь в Москве и приехали в тундру изучать культуру оленеводов. Там, на Западе, другие герои и другие книги. Мальчишки и девчонки в протестантских семьях Германии и Англии выросли на историях о бесстрашных проповедниках, несущих слово Божие отсталым, воинственным дикарям. Но к концу двадцатого века в мире практически не осталось мест, где можно было бы проповедовать аборигенам, за исключением нашего Севера, который был закрыт «железным занавесом». Именно поэтому, когда рухнул Советский Союз, эти мальчишки и девчонки из западных стран наперегонки помчались сюда — воплощать детскую мечту! И вы знаете, я их очень хорошо понимаю! Ведь детские мечты — это серьезно. Из-за них я сам оказался здесь, в Салехарде. Да и вас, Константин, привели на Север именно детские мечты…
Вечером в доме Тайшиных собралось много гостей. Евдокия привела свою подругу-филолога, специалиста по языку хантов, пришли бабушки, которые знали старинные песни и сказки.
Евдокия разложила на кухонном столе свои стихи, распечатанные на принтере русским алфавитом. Филолог исправляла текст, добавляя буквы, которых нет в русском языке: «Л» с хвостиком и такую же «Н». Евдокия вслух читала стихи, бабушки кивали, делали замечания. Говорили женщины на хантыйском языке, и мне приходилось время от времени просить Людмилу Езиковну переводить суть наиболее жарких споров. Я чувствовал себя комсомольцем тридцатых годов, которому выпала честь создавать национальную письменность и ликвидировать неграмотность небольшого северного народа.
«Да, опять детские мечты, опять романтика прочитанных в юности книг!» — с улыбкой вспомнил я разговор с отцом Антонием.
Хотя, сказать по правде, мы действительно продолжали дело, начатое в далекие тридцатые годы: готовили к изданию книгу на прежде бесписьменном приуральском диалекте хантыйского языка.
Наконец необходимое количество стихов было отобрано строгими бабушками, тексты — выверены и исправлены. Многие стихи я знал по подстрочникам, поэтому сразу обратил внимание на то, что в книжку попадают в основном детские произведения, написанные Евдокией для своих дочерей.
— Евдокия, а книжка-то получается для детей! Вы так и хотели? — спросил я утомленного долгими спорами автора.
— Я же и писала в основном для своих девочек! — улыбнулась Евдокия. — Мы однажды говорили с тобой, как нужна книга на родном языке для обучения ребят в школе. Вот с Божьей помощью такая книжка и получается…
— Но если книжка детская, ее нужно красиво оформить! — заметил я. — У вас есть знакомые художники?
Евдокия отрицательно покачала головой, и тут Майя, до этого молча сидевшая за столом, тихо сказала:
— Я могу попробовать! Если вы не против…
— Конечно, попробуй! — ласково посмотрела на Майю Евдокия. — Ты очень красиво рисуешь, мои Катя с Дашей твои картинки по всей комнате развесили! К тому же в тундре ты была, жизнь нашу знаешь…
Следующим утром мы встали до рассвета, позавтракали и собрались в дорогу.
— Ну, с Богом, с Богом! — обняла нас на прощание Людмила Езиковна. — Приезжайте еще, мы вам всегда рады!
— А вы, если что, звоните! — напомнил я. — Может, помощь какая будет нужна или еще что. Звоните, телефон мой вы теперь знаете!
Мы вышли из подъезда, сели в заранее вызванную машину-такси и помчались на вокзал: я боялся, что Петр с Колей уже на месте и им нужна помощь в оформлении груза.
Но на вокзале перевозчиков бесценного груза еще не было. Нетерпеливо прохаживаясь по платформе, я то и дело посматривал на часы: до отправления нашего поезда оставалось чуть больше часа. Наконец, надрывно гудя двигателем, к багажному отделению подъехал знакомый красный «буран», тащивший за собой целый караван нарт.
— Спасибо, Петр! — пожал я руку ханту и обернулся к своему ученику. — Что так долго, Колян? До отхода поезда всего час остался!
— Долго? — возмутился Коля. — Да этот «буран» проклятый, я думал, вообще не доедет: раз десять перегревался! Хорошо еще, с запасом времени выехали. Два раза нарты опрокинулись, а уже под конец, когда с Оби выезжали, веревки лопнули, которыми шкуры связаны были, — рассыпалось это шкурье по всей трассе! Еле собрали… В следующий раз сам вози свои экспонаты, если тебе быстрее надо!
— Ладно, прости, Колян! Не горячись! — примирительно сказал я. — Просто поезд скоро отходит, а нам еще багаж оформлять…
— Ну так иди, оформляй! А я здесь посижу! — проворчал юноша и отвернулся.
Я подошел к окошку багажной кассы:
— Здравствуйте! Можно груз на Москву отправить?
— Какой груз у вас? — спросила пожилая женщина в форме железнодорожницы.
— Нарты и оленьи шкуры!
— Молодой человек, мне не до шуток! — возмутилась кассир. — За вами еще люди стоят!
