— Каган требует вас к себе. Срочно. — Слуга весь сжался. Говорить подобное Сиятельной каганэ — смертный приговор. — Он изволил самолично допросить пустынников и… послал за вами, Госпожа.
Айра потемнела лицом.
— Без меня не начинай, — бросила она Вепрю. — Я скоро вернусь.
Приосанившись и гордо вскинув голову, Сиятельная каганэ покинула чертог, а Вепрь натянул штаны и плеснул в кубок воды из кувшина. Осушил одним махом и наполнил заново. Поляница продолжала всхлипывать и дрожать, и он осторожно перевернул её на бок. Вытащил кляп изо рта. Протянул чашу.
— Пей.
Но она не взяла чашу. Грудь её вздымалась часто-часто, а глаза сделались совсем безумными. Она таращилась так, будто увидела ожившего мертвяка или чего похуже.
Вот же… Как бы умом с перепугу не тронулась. Этих девственниц хрен разберёшь!
— Пей, — повторил Вепрь, и поляница сморгнула набежавшие слёзы.
— Яр-ром-м-мир… — прошептала дрожащими губами. — Т-ты… ты меня не узнаешь? Это же я!
Она сказала что-то ещё, но он уже выпал.
Боль. Дикая боль. Словно тысяча раскалённых спиц разом вонзилась в череп. Перед глазами вспыхнули искры, в ушах зазвенело, из носа хлынула кровь. Хотелось орать, метаться и лезть на стену.
Вепрь схватился за горящую башку, рухнул на колени и взвыл.
Яромир… Яромир… Яромир…
Воспоминания сыплются, словно жемчуг с разорванного ожерелья.
— Тебя как зовут, супостат? — спрашивает звонкий мальчишеский голос, и всё меркнет, проваливаясь в бездну, из которой возникает хмурый здоровяк с длинными усами и русым чубом на лысине.
Здоровяк морщит лоб. Он явно недоволен.
— Как его имя? — вопрос сопровождается раскатом грома, но суровый бас звучит холоднее ненастья и режет, как сталь.
Вымокшая насквозь светловолосая женщина поднимает на великана полный надежды взгляд, собираясь ответить, но сверкает молния, и видение рассыпается осколками.
Вместо разбитого тракта теперь густой лес. А над ним луна — большая-пребольшая.
— Знаешь, было бы куда проще, если бы назвал своё имя. — Глаза блестят серебром. От тёмных локонов пахнет жасмином-чубушником. — Я же назвала своё!
Девушка в красном плаще с корзиной диковинных зимних цветов тает, как дымка, и вокруг уже шумит пропахшая брагой и жиром корчма.
— Можно я буду звать тебя Яромиром? — статный белокурый красавец лукаво улыбается. Улыбка злая. Опасная. Так и тянет смазать по ней кулаком.
Но тьма сжирает и красавца. Всё плавится, преображается, и перед взором встаёт новая картина.
Щекастый младенец на руках матери сосредоточенно посасывает палец, рассматривая мир синими глазёнками.
— Мы ещё не нарекли его. — Женщина глядит на сына с бесконечной нежностью. — Если ты не против, скажи своё имя и мы…
Кажется, он что-то отвечает, но ответ растворяется в загадочном вихре. Он подхватывает и уносит всё дальше, и дальше, и дальше, а потом выплёвывает посреди опочивальни. Рядом сидит девушка. Она не хочет расставаться, но не в силах удержать.
