– Помолвлены недавно. А полюбил я её давно. На празднике Середины Лета я пригласил её на танец. Мы только сплясали бранль «Горный ручей», как дочка ткача потеряла сознание: наелась орехов, а ей от них плохо. Королевна не растерялась, привела её в чувство. Потом проследила, чтобы от потешных огней не загорелись палатки, и нашла потерявшегося ребёнка, сына молочницы. Я был рядом с ней, помогал во всём. Она грустно улыбнулась мне: «Видите? Со мной невозможно веселиться». А я ответил: «Зато с вами не соскучишься!» Когда в долину пришёлмор – прости, Ева, – Норд-Греор распорядился всех заболевших запереть, никого к ним не пускать, пресечь заразу. Элинора спорила с ним. «В первые дни болезнь ещё можно вылечить, – говорила она. – И нельзя всех больных обрекать на смерть». Отец и дочь кричали друг на друга. Даже через дверь было слышно. Потом я проходил по галерее, а она стояла у окна. Было тепло, но её била дрожь. С королями спорить тяжело. Тяжело и страшно. И вдруг она сказала: «Господи, а если я неправа? Что тогда?» Голос – тихий-тихий, усталый. Я не знал, чем помочь. Подошёл и накрыл её полой своего плаща. И она не разгневалась. Сказала: «Спасибо тебе». Я изо всех сил желал, чтобы она оказалась права. И действительно, многих удалось спасти. Благодаря ей.
«Да, – подумала я. – многих. Только не маму – травницу, которая варила снадобья и делала целебные примочки на чужие нарывы». Она сама так решила. Не могла иначе.
А Элот продолжал свой рассказ:
– Ну вот… Нам пришлось обмениваться письмами: живём в одном замке, а негде и некогда поговорить. Элинора писала, что до меня к ней сватались пять раз, а она отказала всем женихам. Они были издалека и собирались выдернуть её из Тармангара, как морковку с грядки. А Тармангар – её жизнь. Она знает каждую семью в округе… И её знают. Элинора поможет, выслушает, объяснит отцу, а надо – и заступится перед ним за виноватых. Без неё Тармангар станет другим.
Я представила себе нашу Элинору в каком-нибудь Миротарне, пышном и многолюдном. Как она проходит своим широким шагом мимо семенящих дам, мимо щебечущих придворных, не похожая на них, чужая. Как её вынуждают вышивать по канве и не думать о «скучных государственных делах». Как ей не дают переписываться с Элотом, будто разделяют неделимое.
Да она же умрёт!
– Утром, перед тем как мы отправились к Аркване, она дала мне это кольцо. – сказал Элот, снял с пальца серебряный перстень и протянул мне.
Он был впору Элоту, и я подумала, что Элинора, наверное, носила его поверх перчатки.
У нас в Тармангаре не любят золотые украшения. Даже корона Норд-Греора сделана из серебра. Норд-Греор одет не богаче своих рыцарей – все и так знают, что он король. Его дочь, владея ларцом, полным украшений, носит на шее лишь память о матери – изумруд, отвращающий зло.
И в кольце Элота был не драгоценный камень, а обычный янтарь, но меня он заворожил. По краям янтарь был тёмным, как дикий мёд, а ближе к центру светлел. Внутри блестела и переливалась капля воды.
– Капля из прошлого, – сказала я. – Если бы её можно было выпить! Наверное, тогда станешь мудрецом, как Арквана?
Я вернула кольцо Элоту. Несколько минут мы молчали. Каждый был погружён в свои мысли.
– Знаешь, Элот, я тоже открою тебе тайну. Мне кажется, что у меня рождаются стихи.
– Как у трубадуров?
– Не знаю, вот послушай…
– Мне тоже не хватает Эрика, – сказал Элот, помолчав. – Но не грусти. Я верю в его удачу.
– От него нет вестей уже больше года! Почему так?!
– Это мы узнаем, когда он вернётся. Может быть, именно сейчас он на пути к Тармангару. Не теряй надежду, Ева! Жребий сегодня бросать не станем: первая стража моя. Ты и так натерпелась. Я думал, только мы сделаем привал, ты рухнешь на землю и проспишь до рассвета. Да ты не слушаешь меня! Эй! Ты где сейчас?
– Где? Не знаю…
Из стрекота сверчков, шороха трав, шума ветерка в верхушках деревьев, из этой прекрасной летней ночи проникали в меня новые строчки:
Утром следующего дня мы скакали по равнине.
Высокая сочная трава скрывала ноги лошадей. Наши кони были похожи на чёрного и белого лебедя, а трава – на море.
