–
Артемьев знал и то, что сухое дерево и дешевая отделка сдадутся мгновенно. Он стащил толстовку, опрокинул на нее бутылку минералки и, закрыв тканью рот, помчался выкуривать людей из номеров.
Артемьев растолкал двух спящих пенсионеров и, взбежав наверх, прихватил из коридора антикварный фотоаппарат. Он помнил его с детства, но не подозревал, что тот такой тяжелый.
Котов, в котором мобилизация всколыхнула извечную мечту о подвиге, вытащил ребенка в коляске, пока ошалевшие родители хватали кошельки и сумки.
Дым стоял уже почти непролазный.
Через четверть часа гости усадьбы услышали звон и тяжелый хруст падающих люстр и вскоре наблюдали, как проседает крыша и искры пожара разносятся по осеннему небу в тщетной попытке закрепиться наверху.
Пожар взмывал высоко.
«Может быть, он действительно пошел в номер и лег спать, кто знает», – размышляла Елена Дмитриевна. Ходить было хорошо. Сознание как будто отделилось от тела: может, выпитое, а может, место так действовало.
Она дошла до поляны с руиной – вот что стоило показать Кевину, – обогнула ее по краю, спустилась дальше, прислушиваясь к шорохам в кустах и деревьях, проходя сквозь слои теплого и холодного воздуха.
Пруд. Бревно. На бревне сидят. Вот. Не зря она блуждала. Елена Дмитриевна приблизилась, но теперь казалось, что сидят двое. Странно. По воде пошли как будто всполохи, сзади раздались треск и отдаленные голоса.
Елена Дмитриевна сделала несколько шагов вперед.
Глядя на воду, на бревне сидела баба Нюра – ровно такая же, как и при жизни, с глуповато-сварливым выражением лица, а рядом – Русалка, довольно маленькая, как трехчетвертная скульптура, и оттого казавшаяся ребенком. Русалка при этом доверчиво припала к плечу бабы Нюры, а та держала что-то в ладони – не разглядеть что – и, кажется, ее кормила.
Голоса за деревьями стали громче. Возле усадьбы что-то происходило. Елена Дмитриевна попятилась, мягко, осторожно, но Нюра и Русалка были поглощены друг другом, хотя ей и показалось, что Нюра зыркнула в ее сторону краем глаза.
Пожарной бригады в Теряеве не было, но двое добровольцев-пожарных притащили на тележке три баллона с пеной.
Из окна второго этажа вдруг сиганул высокий молодой парень, все ахнули. За ним в проеме появилась девушка.
– Давай, давай, – заорали хором мужики.
Девушка застыла, и Котов подумал, что много раз видел людей в таких обстоятельствах в кино и сейчас ему кажется, что это тоже кино.
Парня, припадающего на обе ноги, оттаскивали к толпе. Котов вдруг рванул под стену дома, прикрывая глаза рукой.
– Давай, – заорал он, маша руками, – давай, я тебя поймаю. Давай! Быстро!
Девушка согнула колени, выпрямилась и прыгнула, шевеля в прыжке ногами, как насекомое. Она задела Котова плечом, и оба шарахнулись о землю. Кто-то звонко свистнул. К ним побежали. Котов лежал на спине. Он вдруг расслабился, обмяк даже и ощутил жар огня – тот волнами прокатывался над лицом. Через лопатки вошел холод земли. Болело левое колено. Как много всего в теле! Какое оно большое, и как далека голова от пальцев ног, а плечи от колен. Еще он успел заметить, что облака плыли быстро, как на промотке. Блеснули звезды. Скрылись. Блеснули вновь. Дым от пожара шел навстречу облакам. Девушка – русый затылок – тихо лежала справа. Котов хотел ее пошевелить, поднять, но, пока он рассматривал небо, пострадавшую подхватили и унесли на носилках.
«А ведь все это из-за меня, – мелькнуло у Котова, – я ж ее надоумил устроить здесь эту движуху».
Елена Дмитриевна стояла позади.
Перед ней Розалинда зажмурилась на плече у Чжун Жи, белокурая аспирантка и белорусская сказочница стояли, взявшись за руки.
Всклокоченная Барбара бегала и спрашивала, все ли на месте.
– Кевина нет! – сказала ей Елена Дмитриевна.
Барбара побежала к Артемьеву, принялась что-то объяснять.
– Сейчас все рухнет, к дому приближаться нельзя, – сказал Артемьев и оказался прав. Вслед за крышей медленно повалились остатки стен, просела веранда. Пожар вошел в заключительный раунд.
Барбара наконец остановилась. Рядом снова оказался Котов – фланелевая рубашка вымазана гарью, травой и грязью.
Артемьев попросил местных разобрать погорельцев; Полина ласково повела Елену Дмитриевну, Котова и Барбару в здание деревенской администрации. Барбара сделалась покорной. Она тихо всхлипывала и размазывала по лицу гарь и слезы. Котов хромал. Он почему-то вспомнил плавленый сырок, который мать давала ему в детстве, снимая с сырка морщинистую обертку из серебряной фольги. Он стоял и ждал, пока она очистит сырок полностью – чтобы он укусил сначала кончик, а потом обгрыз его по периметру, оставляя следы зубов. Сырок походил на большой ластик и был редким, радостным лакомством. Елена Дмитриевна глядела под ноги. Все они напоминали детей.
Через час на пожаре остались только Артемьев и добровольцы-пожарные в касках с фонариками. Артемьев посмотрел на часы и набрал Шумова.