– Это кто? А, Серега! – крикнул Шумов сквозь шум бара. На фоне ритмичного уханья раздался звук битого стекла. – Твою ж дивизию, – сказал Шумов, – прости, шампусик брякнул. Черт. Хороший. Ну чё ты? Как?
– Если предложение в силе, готов знакомиться с губернатором, – сказал Артемьев, глядя, как пламя дожирает то, что еще не превратилось в угли.
– Ну супер, чё, жди звонка тогда, да?
Артемьев вдруг заметил возле кустов фотоаппарат. Так бы забыл. Спрятав смартфон в задний карман, он подхватил раритет и пошел проверять, как Полина устроила людей.
Ты была как зверушка – мокрая, коричневая, злая. Не знаю, кто кого испугался больше. В то утро над коммуной летали дроны. Савва, как и мой отец, называл их БЛА – беспилотный летательный аппарат. В последние дни они так и кружили. Савва сказал: «Как будто кого-то ищут». И облизнулся, как наша кошка Манка до того, как превратиться в пепел.
Дроны искали тебя.
В оранжерейной руине росла громадная липа. Ее ветви лезли сквозь каркас, где вдоль сварных балок все еще торчали стеклянные зазубрины. Говорят, руине двести лет, а то и больше. Здесь я прятался и размышлял, куда бежать от Саввы.
В прошлом году радикал-коммунисты убили президента Сергея Артемьева, а потом устроили баллистический самострел. Отец объяснял мне незадолго: радикал-коммунисты считают, что процветание ведет к деградации. При Артемьеве стало слишком спокойно. А это вроде как хуже смерти, моральный распад. В общем, бомбануло на северо-западе области. Наш Красногорск просто исчез. Мама, папа и кошка умерли сразу. Хоть я и не любил Манку за то, что она царапалась, такой судьбы ей не желал. Про родителей я старался не думать, иначе как? Я изолировал их внутри себя, обернул в воображаемое одеяло и отложил. Всегда со мной, но не больно.
Я выжил, потому что во время ракетного удара был на минус девятом этаже спортивного центра на Каширке. Праздновали день рождения моего одноклассника Дим Дима. Когда через три дня нас вытащили, я увидел город, покрытый сплошным слоем серой пыли. Как будто сначала то, что осталось от города, облили серой краской, а потом присыпали серым снегом. Москву больше не называли Москвой – говорили «из серой», «в серую», «как там в серой?».
После убийства Артемьева началось непонятно что. Отец назвал бы это красивым словом «анархия». В 2058 это называется территориальным фристайлом. В общем, все развалилось. Разные группировки с переменным успехом устанавливали власть в разных частях страны. Радикал-коммунисты пытались совладать с центром. А я стал пробираться к Варваре в Вологду, куда мы ездили каждое лето.
Мама была единственной ее дочкой, а я, получается, единственным внуком. Когда я объявился у Варвары на огороде, она так и села в грядку попой. Она сказала, что только-только начала принимать мысль, что мы все погибли, а тут я и ей надо суметь пережить эту радость. А на следующий день за ужином у нее случился инфаркт. Оказывается, уже второй – первый был меньше и сразу после взрыва. Варвара стояла у печки с поленом и вдруг упала. Полено улетело под стол. Дотащить ее до кровати мне было не под силу, и я устроил ее на полу. Подложил подушки, коврики, накрыл пледом. Варвара и рассказала мне про Савву. Умирая, она твердо взяла мое лицо в свои руки, так что у меня неприятно сплющились щеки и губы сложились бантиком: «Просто делай вид, что согласен. Слушай, как птиц слушают. Потом сообразишь, как быть. Собери, что есть на огороде, и неси ему в подарок».
Отыскать лодочника Хасана было несложно. Хасан либо был на реке, либо сидел возле моста на старой перевернутой лодке и курил. Мост через реку провалился. Без вещей, в теплое время года, еще можно перебраться через Сладкую, прыгая с одного куска порушенного моста на другой, но была осень, и я вез Савве мешок с овощами. Полмешка картошки – все, что я сверх того смог дотащить до реки, – отдал Хасану.
По периметру Саввиной коммуны стояли выключенные за ненадобностью камеры. Были и дроны, но старые. Охрану, отряд сердитых мужиков, возглавлял десятник Потап с оспяным носом. Бо́́́льшую часть времени мужики, как и положено стражникам, изнывали от скуки и, когда поблизости не было Саввы, подолгу резались в карты.
Но я отвлекся.
Облака над парком в день нашей встречи походили на новый московский пепел. Дождь то начинался, то переставал, собираясь ливануть.