Возле липы кто-то мелькнул. Я подошел ближе. Мне показалась, что из земли соткалась зеркальная голограмма. Одна голограмма – памятник президенту Артемьеву – вечно торчала перед сгоревшим усадебным домом. Сосредоточенный Артемьев – руки сложены на груди – мелко дрожал и менял цвет: в сумерках на свекольный, на солнце – на едко-желтый. Савва не мог его отключить, автоматическое питание находилось на спутнике. Но ты, как выяснилось, не была голограммой. Просто трудно понять, кто перед тобой, когда человек в зеркальном костюме. Хорошо помню, как на уровне твоей груди увидел отражение взъерошенной головы на тонкой шее. Сначала даже не понял, что этот похожий на вспугнутого суслика мальчик – я сам.
Ты, выходит, заняла землянку, которую я все лето рыл в корнях липы. Ты была худющая, выше меня почти на голову. Лоб скрыт коричневой челкой. И глаза как шоколадные шарики. Ты крикнула шепотом: «Замри!» Я вздрогнул. За моей спиной в оранжерею влетела стая бионических дронов и, рассыпавшись вокруг наших голов, зависла, подрагивая. Твою температуру скрывал костюм. Ты стояла белая, закрыв глаза, не дыша. С липы упали два листа, похожие на лодки. Бионические мухи просканировали мне сетчатку. Но я был им неинтересен. Они зависли вокруг твоего лба и висков. Стало очень тихо. В животе пустота, ладони потные, запах палой листвы. Но вот они взмыли, просочились меж ветвей и растаяли в пасмурном небе.
Выдохнули одновременно.
– Почему они охотятся за тобой?
Тут хлынул дождь, и пришлось лезть в землянку. Мы сидели, как белки в дупле. Кожа у тебя на лице светилась голубым, словно впитала последние краски неба. Под глазами залегли серые тени. Края ноздрей покраснели. Ты размазала сопли рукавом зеркального костюма.
– У тебя нет еды?
Я сказал: «Я Кирилл. Это моя землянка». Ты ответила: «Я Зоя. Мне некуда больше идти». Мне немедленно захотелось тебя накормить. Зоя. Зоя. Какое круглое имя. Сплошные шарики.
В избе у Саввы стояла подзорная труба. Он утверждал, что нашел ее в усадьбе.
Савва повернут на Копыловых – ее бывших владельцах. Как на самом деле звали Савву, никто не знал. Кто-то сказал мне, что раньше он был зубным врачом. Савва утверждал, что рано или поздно все вернется к тому, что люди будут снова жить правильно: барин-помещик и крестьяне.
Днем у нас был час отдыха и дум. Пятачок, на котором Савва проводил собрания, в остальное время служил загоном для коз, обрамленным старыми могильными камнями. Я любил сидеть на камне, где было выбито «Арсений Котов, писатель, 1970–2027». Сколько же человек должен был писать, чтобы его называли писателем? Наверное, много хорошего.
Дети до девяти лет в час отдыха спали, остальные слушали Савву. Он читал и комментировал книги о помещиках. После были наказания. Савва говорил, что именно так наказывали в старину, что это самое гуманное. Что такое гуманизм, я не понимал. На землю стелили льняную простынь, и тот, кого наказывают, ложился на живот, а Савва стегал его розгами, которые подавал десятник Потап. Сука алабая по кличке Матрешка, любимая сука Саввы – он так и называл ее «любимая сука», – сидела у ног хозяина. Остальные смотрели. Савва в такие моменты приговаривал, что «добрая розга благо приносит». Потом провинившегося относили на покрасневшей простыне в общую избу.
Ко мне Савва проявлял особый интерес. Говорил, я способный. Я же делал лишь то, что велела Варвара, – был послушным. Больше во мне ничего не было. Я даже удивлялся, как это легко – изображать. До взрыва я был как бутылка с компотом – чувства бултыхались внутри, словно яблоки и сливы. У Саввы я стал пустым.
В ночь после того, как ты нашлась в моей землянке, я плакал. В постели вдруг вспомнил нашу кошку Манку, как мать сердилась, что та разбрасывает еду и что кошкина шерсть липнет к одежде. Воспоминания о родителях так и норовили вырваться из-под контроля. Но от чувств я становлюсь беспомощным, а когда их нет – неуязвимым, поэтому я заставил себя спать.
Тогда, после ливня, ты рассказала, что ждешь маму. Что ты – президентская дочка и вы пытаетесь улететь с Земли. Я сначала подумал: брешет. А потом посмотрел на тебя и вспомнил – я же видел плакат Артемьева с семьей, одно время такие висели по всей Москве. Только на нем была щекастая девочка с длинными волосами, в каком-то длинном платье. Но это действительно была ты.
Ты сказала, пока мама пытается раздобыть билеты на свободный спутник, твоя задача – выжить. Ты не понимала, кто тебя ловит. И радикал-коммунисты, и те, кто мечтал прийти вместо, и, как ты сказала, «разные политические силы». Что это? Я знал только силу одиночества и силу тяги к тебе.
Именно в руине, как выяснилось, твои родители решили пожениться. Поэтому мать велела тебе прятаться здесь. А что? Идеально. Дыра дырой черт знает где. Я тебе завидовал и одновременно жалел. Про тебя мне было чувствовать легче.