Свой телефон ты случайно утопила в реке. Ты пробиралась к оранжерее по мосту, из осторожности не прибегая к помощи лодочника. Но ты бы все равно не могла звонить. Тебя бы засекли. У нас Савва телефоны отбирал. Звонить мне было некому, но я знал, где он их держит: в спальне, под кроватью. Возле спальни сидел охранник.
Ты бы не протянула до появления матери на своих витаминных таблетках. Я приносил хлеб и капусту, и мы делали гамбургеры. Капуста была как картон, между листьев копошились маленькие паршивые гусеницы. Ты брала их кончиками пальцев и легко стряхивала в пожухшую траву.
Любимым продуктом Саввы была свекла. Я воровал свекольные котлеты, и мы вдавливали в них витаминные таблетки. Мне как раз было хорошо поесть витаминных концентратов, потому что, несмотря на наши огороды, ели мы мало. Правда, раз в неделю Савва брал лучших учеников к себе в избу на ужин, и там были горячие пироги, и каша из мелких желтых шариков, и масло, и молоко, которые коммуна производила на продажу. Назывались они «Копыловскими». Хасан забирал от нас бидоны с молоком два раза в неделю. А частью нашей, детской задачи было рисовать дом с колоннами на грубой оберточной бумаге, в которую заворачивали масло.
Я своровал для тебя шерстяную простыню и миску. У тебя были только карточки, немного одежды в силиконовом рюкзаке и калейдоскоп. Маленькая титановая трубка, которая весит меньше, чем мой карбоновый пистолет. Пистолет подарил мне отец на десять лет. Я прикопал его там же, в оранжерейной руине. Калейдоскоп надо было поворачивать и смотреть на свет, и тогда из цветных стеклышек складывались звенящие узоры. Если солнца не было, они были тусклыми, но это неважно. Я сидел возле тебя и чувствовал себя дома.
Хотелось тебя развлечь. Я предложил сходить в усадьбу. Конечно, Савва давно вынес оттуда все мало-мальски ценное. Но я знал лаз в подвал.
Возле пепелища нас встретила голограмма твоего отца. Ты сказала, что никогда не видела его в этом возрасте. Мы постояли, глядя, как скульптура хмурит брови. Лаз был как раз позади голограммы.
Мне лично нравилось спускаться под землю. Нравился сырой и спертый запах подземелья. Парковая сырость наверху пахла иначе, пробуждала воспоминания. Наверное, было глупо тащить тебя туда, но других развлечений я не придумал. Человечков из картошки и свеклы я тебе уже делал. Казалось, ты просто вежливо следуешь за мной, как вдруг ты шепнула: «Слышишь?»
Земляной пол под твоими ногами скрипнул, а земля не должна скрипеть. Ты пружинила – под тобой скрипело. И мы стали копать. Мы вдруг вгрызлись в эту землю, как полоумные землеройки. Копали руками и обломками досок – их в подвале хватало. В итоге нашли деревянную крышку, похожую на дверь. Я собрался с духом и дернул так сильно, как только мог, в результате отлетел на спину – она и заперта-то не была. Так мы обнаружили подвальный погреб.
На следующий день я своровал из столярной избы невесомую веревку, прочную, как трос. Я обвязал ее втрое вокруг пояса, ты осталась ее держать, и я прыгнул. Погреб оказался темным, пустым кубом с пыльными полками, за исключением единственного предмета в углу – секретера на кривых ножках. Секретер был как человек, покрытый коркой ожога, брошенный на произвол судьбы. Я видел много таких людей, когда добирался сюда из Москвы, – тех, кто не спрятался в момент ракетного удара. То есть – большинство.
В тот вечер, когда мы прощались у входа в подвал – скульптура твоего отца мигала бордовым, – ты сказала: «Подожди. Скоро приедет мама. Хочешь улететь с нами?»
Я спросил: «Но у нее ведь будет только два билета?» Ты сказала: «Мы что-нибудь придумаем».
Я ответил: «Я хочу точно. Я точно хочу».
Ты сказала: «Здорово». И добавила: «Давай обменяемся кровью. Я такое видела в одном старом фильме». Я нашел в мусоре возле лаза осколок стекла, мы сделали надрезы на указательных пальцах и прижали их друг к другу. Было отлично: больно и по-настоящему. Как будто поцелуй.
В воскресенье я обедал у Саввы. Нас, как обычно, усадили за длинный стол, обнесли дымящейся кашей и дали по куску пирога с капустой. Савва называл его кулебякой, словом, от которого у меня пропадал аппетит, хотя сам пирог был замечательным, с теплой, соленой начинкой. Мы быстро съели свои порции и смотрели на Савву. Зубы у него были белыми и ровными.
Пока мы запивали ужин яблочным компотом, Савва нацепил телепленку и смотрел новостную трансляцию, какие-то левые политические каналы. Я сидел к нему ближе всех и слышал, что диктор сказал: «Жена и дочь президента Артемьева до сих пор не обнаружены. Глава радикал-коммунистов объявил о награде тому, кто найдет женщин».
Савва стянул пленку. Его лицо было плоским, а глаза голубыми и острыми. Сказал:
– Артемьев не промах, родил дочку в шестьдесят три.