— Он даже не говорит, да?
— Совсем, — покачала головой Киоко. — Просто лис, только хвоста два.
— А соображает? Эй, Ёширо, — окликнула она его, и он лениво поднял голову. — Ты меня понимаешь?
Он что-то пискнул и снова уронил морду на лапы.
— М-да, похоже, от старого Ёширо тут мало что осталось. И что теперь с ним делать?
— Я не знаю, — едва слышно ответила Киоко.
Она устала. Она смертельно устала от всего, хотя и не хотела этого признавать. Норико не устаёт, она всегда готова действовать, когда требуют обстоятельства. А Киоко… По всей видимости, она так и осталась девочкой из дворца, неспособной принимать верные решения.
— Будешь убивать ногицунэ? — не отставала Норико.
— Я не знаю.
— Пойдём дальше в Хоно или вернёмся к Инари?
— Я не знаю, — завыла Киоко, не в силах дальше терпеть этот наплыв вопросов. Сложных вопросов, ответов на которые у неё не было. — Нет смысла идти к Инари: она сама пришла ко мне и сказала всё, что хотела. Сделала что хотела, — она указала рукой на кицунэ и, вздохнув, закрыла лицо руками, уперев локти в колени.
— И что, всё так и оставим?
— Норико, я не знаю! — вскрикнула Киоко, обращая лицо к пасмурному небу. Там сквозь плотную серую дымку проглядывал бледный диск Аматэрасу. Может, у неё есть ответы?
А может, им вообще всем плевать? Играют в свои игры, каждый со своей правдой, и делят этот мир, как Мэзэхиро делит свой.
В Ёми богов.
В Ёми Мэзэхиро.
В Ёми их всех.
Она сама справится. Сама разберётся и с войной, и с Ёширо-саном. Может, в Дзюби-дзи подскажут, что делать с кицунэ. Может, помогут вернуть его ки. Но сдаваться Инари и её жестокому условию было бы предательством своей человечности. Так что в Ёми её, проклятую лисицу, Киоко не станет этого делать.
— Пошли, — она поднялась и решительно направилась к тропе. Лис тут же вскочил и последовал за ней. Хотя бы не дикий, уже что-то. — Впереди долгий путь.
Когда Ёширо обратился лисом не по своей воле, он несколько раз попытался сменить ки, но безуспешно. И первое, что он почувствовал, осознав это, — совершенную беспомощность и безотчётный страх. Он давно забыл, что умеет так бояться, испытывать настолько животный ужас.
Он пытался говорить с Киоко-хэикой, но говорить больше не мог. Он пытался говорить с Норико, когда та вернулась, — и тоже безуспешно. Всё, что ему удавалось, — скулить да рычать от тоски и безнадёжности.
— Я в порядке, Киоко-хэика, — хотел он поддержать её, когда она, сокрушаясь, всё рассказывала вернувшимся с хворостом ёкаям. — Мы обязательно с этим разберёмся, — хотел сказать он, когда она сидела в отчаянии и не понимала, как поступить дальше, но мог только лежать и наблюдать за ней. Его всё равно не поймут.
Ёширо не хотел бы, чтобы она убивала из-за него. Он сам выбрал свою судьбу, когда вступился за ногицунэ. Но такова его религия: если видишь насилие и бездействуешь — сам совершаешь насилие. Он не мог этого допустить. И пусть Инари это не понравилось — что ж, такова воля богини. Он её примет с достоинством. Это всё, что ему осталось, — принять.
Дети, что обучались с Иоши, вовсю трезвонили о том, что скоро-скоро настанет новый год и природа проснётся, скоро-скоро Инари растопит остатки снегов и сквозь землю начнут пробиваться первые цветы.
День пробуждения — так здесь звали новое начало. В Шинджу в это же время праздновали Ночь огней. Где-то там готовились запускать в небо яркие искрящиеся цветы, что знаменовали наступление нового цикла.
В Шику не было никаких огней. Более того, когда Иоши рассказал об этой традиции, дети в ужасе отшатнулись, а Тэруо-сэнсэй, хотя и не был так обескуражен, всё же вставил своё замечание:
— Ты говоришь, огненные цветы распускаются в небесах при помощи порошка, который взрывается. Ты говоришь, эти всполохи видны издалека, а звуки летящих фейерверков так громки, что заглушают любую речь. А что же происходит с птицами?
Иоши никогда об этом не думал.
— Что происходит с животными? Что происходит с воздухом? Даже слишком много огня его отравляет — что говорить о взрывах?
— Но фейерверки — символ нового начала, символ расцвета, — попытался оправдаться он. Вдруг стало очень обидно за традиции своей страны. Как они смеют их осуждать? — Если бы вы только увидели, как они прекрасны! И как им радуются дети!
Дети, вопреки ожиданиям, не выказали никакого интереса и смотрели с недоверием.
— Мы выбираем безопасный способ радоваться, — улыбнулся Тэруо-сэнсэй. — Тот, что не распугает всех зверей в округе, не заставит их бежать из собственных домов и теряться, а птиц не заставит в панике меняться и изводить себя, пока не упадут замертво.
— Осуждаете, да? — в голосе прорезалась злость. Иоши не хотел злиться, это неправильно. А всё же слушать слова учителя было неприятно.
— Я лишь делюсь сведениями о последствиях, о которых ты мог и не знать. Раз уж ты один из нас, часть нашей соги, то наши правила — твои правила. А в основе хо у нас… — он выжидающе посмотрел на всю группу.
— Ненасилие, — хором ответили дети.
