Гармонию нарушили чёрные крылья и два лисьих хвоста. Иоши заметил их из сада камней: Хотэку и Ёширо-сан шли молча. Ни Киоко, ни Норико не было рядом. Это насторожило, но Иоши не позволил себе беспокоиться раньше времени. Он не торопясь подошёл к ёкаям и поприветствовал их поклоном.
Хотэку поклонился в ответ, хотя выглядел несколько растерянным.
— Я смотрю, монастырь тебе на пользу, — улыбнулся он. — Даже не спросишь, где Киоко-хэика?
— Обязательно спрошу, — пообещал Иоши. — Но если бы с ней что-то произошло, ты бы уже сказал об этом. Так что, полагаю, они просто не стали заходить сюда с Норико, потому что в Дзюбу-дзи ход женщинам закрыт.
— Я же говорю, тебе это место на пользу! Но кое-что всё-таки случилось, — он кивнул на Ёширо-сана.
— Где его вторая ки?
— Как ты понял так сразу?
— Мы же в монастыре. Здесь никто не обращается в лисов, — пожал плечами Иоши.
— Верно. Инари забрала.
— Зачем?
— Чтобы больше не мешал Киоко-хэике убивать, судя по всему.
Иоши глянул на лиса, тот поднял взгляд на него. Всё ещё осмысленный, но потерявший свою глубину.
— Вы меня понимаете, — сказал он, глядя на Ёширо-сана.
Тот утвердительно тявкнул.
Иоши поднял взгляд на Хотэку и вздохнул.
— Похоже, рассказ будет долгим. Но сначала нам нужно обратиться к Хадзимэ-сэнсэю.
Ёширо-сан с готовностью побежал вперёд, остальные последовали за ним. Но Хадзимэ-сэнсэй был занят, а потому они почти две стражи сидели под входом в кондо и ждали, когда он завершит медитацию со своими учениками. Когда это наконец произошло и осё вышел, Ёширо тут же подскочил, поставил передние лапы одна на другую и поклонился. Хадзимэ-сэнсэй поклонился в ответ и ему, и Хотэку.
— Где ки, где дар Инари? — тут же спросил он.
Ёширо-сан лишь заскулил, так что объяснять стал Хотэку:
— Инари и забрала, — объяснение вышло скудным.
— Он вломился в её обитель? — уточнил Хадзимэ-сэнсэй.
— Нет.
— Разгневал богиню?
— Не совсем.
— За что же понёс такое наказание?
— За то, что предотвратил насилие, — сказал Хотэку.
Осё задумался, затем кивнул и неспешно проговорил:
— Что ж, на то воля Инари, нам не понять всех её замыслов, однако, Ёширо-сан, думаю, вы понимаете, что в таком виде не сможете вернуться в согю.
Иоши глянул на лиса, тот не выказал никакого расстройства. Вероятно, он не особенно жаждал продолжать служить богине, что отобрала столь важную часть его жизни и его самого.
— Иоши, — обратился осё к нему, — разве ты не должен быть в саду?
В саду, конечно. Конечно, он должен быть в саду. И сейчас, и все три коку, что просидел здесь, и всю следующую стражу тоже. Но они вернулись. Киоко вернулась. Значит, и ему пора возвращаться. Он поднял взгляд на Хадзимэ-сэнсэя, и тот всё понял без слов.
— Я сообщу дайси, — сказал он. — Сними кэса и освободи своё место в павильоне Сна.
Она бросилась к нему так, словно у него были все ответы, словно он мог спасти её от всего происходящего, мог унести, спрятать, позволить больше ни о чём не беспокоиться. Бросилась, прижалась и вдохнула знакомый аромат жимолости, который больше не заглушали боль и горечь железа.
Она почувствовала его крепкие руки на талии, и это действительно подарило покой. Всё будет хорошо. А если и нет — они с этим справятся. В Ёми этот проклятый мир. Вот её убежище, и, если потребуется, она спрячется здесь — и гори пламенем Кагуцути весь Шинджу.
Слёзы полились против воли. Она, дочь Миямото, наученная скрывать в себе любое горе, не сумела сдержать плач от облегчения.
Иоши тут же отстранился и заглянул в глаза.
— Это от усталости, — попыталась оправдаться Киоко. — Я просто… Я очень устала, — шептала она.
— Ничего, — он вновь прижал её к себе, — всё хорошо, я рядом.
Он гладил её по голове и целовал в макушку. Утешал её, совсем как отец когда-то. И ей нужно было это утешение. Если бы отец был здесь… Он всегда знал, что делать. Он бы сумел разрешить все вопросы, справиться со всеми бедами. А она не смогла. Она подвела Миямото Мару. Подвела весь свой род, всех жителей империи…
Киоко услышала собственный всхлип, но не сумела остановиться. Рядом с ним всегда выходит столько боли. Она ведь сильная, она умеет сдерживаться. Отчего это стало так сложно?
Она сама отстранилась, прерывисто всхлипнула и попыталась утереть слёзы рукавом.
— Прости, — она говорила тихо, горло всё ещё сдавливал ком. — Я справлюсь.
— Всё хорошо, — повторил он. — Знаешь, в Дзюби-дзи запрещают сдерживать слёзы. Так что плачь, пока тебя не выгнали из города, — усмехнулся он.
— Запрещают? — Киоко не сдержалась и улыбнулась сквозь слёзы. — Как это возможно?
— Так же, как запрещают сдерживать злость, обиды — всё, что есть внутри. Кицунэ верят: то, что мы прячем, отравляет нас.
— Тогда весь дворец в Иноси отравлен, — заметила Киоко.
— И попробуй сказать, что это не так.
От его улыбки, широкой и искренней, от этих ямочек и блестящих глаз стало так тепло, что плакать больше не хотелось.
— Видишь, — заметил перемену он, — гораздо легче избавиться от того, что гложет.
