— Инари, значит. — Он сплюнул на землю. От злости зачесались зубы. Хотелось немедленно кому-нибудь отгрызть голову. Желательно, треклятой богине, которой Ёширо посвятил свою жизнь и которая так с ним обошлась.
— Мне очень жаль, — заверила Киоко. — В этом и моя вина.
Но Ёширо только покачал головой.
— Нет уж. Требовать убийства от ребёнка? Какая ваша вина? Уж извините, Киоко-хэика, но вам сколько лет? Вы и жизни-то не знаете. С чего вдруг она решила вашими руками избавляться от неугодных? А я ему говорил, что эта богиня не так уж прекрасна, какой они её мнят. Я говорил, что она жестока. Как и все боги. Всем им плевать на нас. Но нет, он верил… И вот к чему это привело.
Ёширо внезапно схватил зубами полу его плаща и с рыком потянул на себя.
— Не нравится? А что, я неправ? — прикрикнул на него Кайто. — Посмотри на себя! Лис! Простой лис! Что мне с тобой делать, а? — он присел перед ним и силой вытащил из пасти свою одежду. — Глупый младший братец. Говорил я тебе: от этой богини одни проблемы.
Он поднял голову, обвёл взглядом остальных и задержался на Киоко-хэике.
— Я могу убить ногицунэ вместо вас?
— Нет, — сказала она с сожалением.
— А зачем вы тащите его с собой? Оставили бы в монастыре.
— Там ему в таком виде были не рады, — Норико поджала губы.
Киоко-хэика согласно кивнула и добавила:
— К тому же он сам хочет с нами.
— Сам хочет? А вы мысли читать умеете?
— Нет, но могу чувствовать его ки.
— Не врёте? — он смотрел с сомнением.
— Вы уверены, что хотите?..
— Что. Я. Чувствую?
Она вздохнула, замерла на короткий миг, а затем без тени сомнения заявила:
— Ваша ки пахнет солёным ветром свободы и магнолией.
— Магнолией? Я что, похож на цветочек? — Он едва не смеялся — такой глупостью это казалось.
— Это лишь аромат, это ваше естество. Потому что вы открыты и чисты, вы не притворяетесь ничем иным. Ни перед другими, ни перед собой. Чистота и свобода.
— Но сейчас я зол, — возмутился он. — Сейчас я не чувствую того, о чём ты говоришь.
— Я знаю, — Киоко-хэика оставалась спокойной. — Я говорю о том, какой является ваша ки, о стремлении вашего воплощения и вашей сути. Вы есть свобода в её чистом проявлении.
— Несложно догадаться, когда речь идёт о ногицунэ, да ещё и моряке.
— Справедливо, — согласилась она. — Я просто не думаю, что вы хотите обнажать себя перед всеми, кто здесь стоит.
— О чём вы?
— О том, что глубже.
— Мне нечего прятать.
— Даже от самого себя?
— Да что за чушь? Я не понимаю, о чём вы.
Она снова вздохнула.
— Ваша свобода кажется чистой, как воды Драконьего моря. Но стоит в неё нырнуть — и покажется вязкая сеть тайных сожалений и непомерной вины.
Он усмехнулся:
— При всём уважении, это полнейшая глупость.
— Разве? — она смотрела внимательно и цепко. Без вызова, даже с состраданием. — Я ведь говорила, — начала она тише, — есть то, что прячут даже от себя. И в это неприятно смотреть, а ещё неприятнее — делить с другими.
Он нахмурился и раздражённо произнёс:
— Как бы там ни было, у нас больше нет на это времени. Поднимайтесь на борт.
— Как скажете, — Киоко-хэика поклонилась и пошла к Норико, которая уже успела пробраться на корабль и теперь смотрела на всех с высоты верхней палубы. Остальные последовали за ней, Кайто с Ёширо были последними.
Весь путь до Пучины отчаянных прошёл удивительно спокойно. Б
Чо, как и раньше, почти не покидала кубрик. Хотэку, помня свой прошлый опыт, проводил много времени в воздухе, постепенно привыкая к волнам. А Норико… Норико отчего-то её сторонилась. И это было единственное, что по-настоящему не давало Киоко покоя. Если не думать об остальном было легче, то холодность бакэнэко так просто из головы не выкинуть.
Она не избегала её, говорила, всё так же шутила иногда и вела себя в целом привычно вредно, но что-то неуловимо изменилась. Киоко больше не чувствовала той же близости, что и раньше.
Поэтому, когда Норико вошла в их каюту и начала разговор, Киоко вцепилась в него, надеясь, что он вернёт ей то чувство, которое таяло в памяти и терялось в переживаниях.
— У Хотэку нехорошее предчувствие, — поделилась бакэнэко.
Хочет поговорить о том, что их ждёт? Ладно. Киоко согласно кивнула:
— Как и у всех нас.
— Нет, это другое, — мотнула головой Норико, и её кудри упали на лицо. Она так ни разу и не воспользовалась той лентой. — Что-то надвигается. Я тоже это чувствую.
Она принюхалась к воздуху, но Киоко не понимала, что бакэнэко имеет в виду, а потому сказала:
— Мы направляемся в сторону неминуемой войны. В империю, где каждый из нас — враг правителя. Было бы странно, если бы вы вдруг почувствовали воодушевление. Или не почувствовали ничего. Мы все напряжены.
