Киоко. Истина лисицы полностью

для всех, кто рядом, решённый итог.

— Чо, прекрати, — велела Киоко.

Та недовольно покосилась на неё и всё же послушно отступила, не ранив писателя. Скрываться больше не было смысла, поэтому Киоко вернула своей ки её истинный облик. Чо была слишком неосторожна. Хотя… Нет, невозможно для куноичи. Чо прекрасно знала, что делала и говорила.

— Сиавасэ-сэнсэй, — Киоко снова обратилась к нему, — ваши танка уже стали пророческими для меня и всей нашей империи. Но нам нужна подсказка, нужно направление.

— Они останутся здесь, — он обвёл взглядом всех остальных. — Киоко-хэика, проходите в дом.

— Она не пойдёт одна, — вмешался Иоши и дёрнулся вперёд, но Киоко жестом остановила его:

— Всё в порядке.

— Иоши прав, — покачал головой Хотэку. — Мы не можем позволить вам оставаться наедине.

— Не думаю, что любезный господин мне навредит. Да и я не так беспомощна. Ждите здесь, всё будет в порядке. — И она последовала за сэнсэем в полумрак его старого дома. Они не посмеют ослушаться.

Внутри было пыльно, лёгкий налёт песка покрывал все поверхности, но в остальном дом Нисимуры Сиавасэ был не так плох, каким казался Киоко снаружи. Как и все жилища в этих краях, он был без дверей внутри, комнаты разделялись проёмами. Древесиной эти места не изобиловали, а потому люди обходились самой её малостью. Киоко подозревала, что в основном всё дерево Западной области уходит на лодки и корабли, раз уж они здесь плавают. А значит, дома оставалось делать из самой земли. Это показалось ей вполне удачной идеей, потому что внутри было гораздо прохладнее, чем снаружи.

Сэнсэй провёл её через прихожую вглубь дома. Там стоял небольшой столик, вокруг которого лежали подушки.

— Присаживайтесь, Киоко-хэика. Мой дом не предназначен для приёма столь высоких особ — впрочем, он вовсе не предназначен для приёма гостей, — поэтому могу предложить вам лишь подушку для ваших коленей и холодный мугича[2].

Киоко вежливо улыбнулась и опустилась на предложенное место.

— Ещё раз прошу прощения за наш нежеланный визит… И за поведение моей сопровождающей. Она несколько…

— Она куноичи. — Сэнсэй вдруг исчез в полу, и внизу что-то зазвенело, а уже через мгновение он снова появился с двумя наполненными пиалами. Киоко знала о погребах, но сама до этих пор ни одного не видела — все они располагались во дворце Покоя и достатка, где жили слуги, к которым принцесса приблизилась лишь единожды — когда занималась с Хотэку.

— Так вы поняли?

— Какая ещё женщина станет приставлять лезвие к горлу того, к кому пришла?

— И то верно.

Киоко всё ещё поражал его голос. Глубокий, раскатистый, он совсем не вязался с юным золотым обликом. Но куда больше её волновало другое…

— Сиавасэ-сэнсэй, не сочтите за грубость, но как возможно, что вы остаётесь столь юным? Ведь ваши первые произведения мне читала мама, когда я была совсем крохой…

— То были не первые. — Сэнсэй поставил перед ней пиалу и сел напротив. — Первые я написал так давно, что при всём желании не сумею даже вспомнить имя, под которым меня тогда знали.

— Значит, вы правда ёкай? Некоторые живут дольше людей…

— Ни один ёкай не живёт столько, сколько живу я. — Он не улыбался, не смеялся. Его лицо не менялось — простое и равнодушное.

— Дух?

— Может, и так.

— Я ничего не слышала о духах-писателях. И ваша ки слишком уж…

— Осязаема? Да, поэтому я не подтверждаю эту мысль.

— Но и не опровергаете.

— И не опровергаю, — просто согласился он и сделал глоток. — Когда живёшь эпохами, а не годами, стирается значимость облечения истины в слова.

— Разве это не есть суть вашего занятия? Погодите… эпохами? Как же долго вы ходите по земле?

— Суть моего занятия — облекать в слова чью-то правду: свою, чужую, людей, ёкаев, богов — не имеет значения. Истину же облечь невозможно. А хожу я здесь сколько себя помню.

Киоко задумалась.

— Но это справедливо для каждого живущего. Ответ без ответа.

— Обычно этот ответ удовлетворяет тех, кто интересуется из праздного любопытства.

— Значит, вы не отвечаете на подобные вопросы?

— Раньше отвечал. Когда ещё любил принимать гостей. — Он смотрел прямо, не опускал глаз, не разглядывал пиалу, не пытался избегать её взгляда. Это несколько обескураживало, потому что было совсем не похоже на то, как люди обычно ведут себя в таких беседах.

— И те, кому вы отвечали, выходит, знали, что вы живёте так долго? Отчего же я не помню ничего об этом? А я прочитала множество свитков с работами хранителей. Павильон Памяти был одним из моих любимых мест во всём дворце.

— О, в этом нет загадки. Со временем я стал менять имена, чтобы не привлекать к себе столько внимания. Наверняка где-то ещё сохранилась память о поэте, что жил дольше других, но, полагаю, это стало образом для легенд. Моей долгой жизни нет объяснения, а люди не любят то, чего не могут понять.

Киоко задумалась. Такие легенды наверняка были, но ни имён, ни сюжетов она вспомнить не могла.

— Так всё же, — не сдавалась она, — как долго вы живёте?