Он задумался, а затем покачал головой. Светлые стриженые пряди упали на лицо. Невозможная красота, божественная, иная. Он не принадлежал этому миру, отчего же застрял здесь?
— Если бы и хотел — не смог бы точно сказать. Я помню времена, когда ёкаи и люди жили бок о бок…
— Но мы ведь и сейчас…
— Мирно, Киоко-хэика, мирно жили.
— Времена до войны, когда остров принадлежал лишь людям? Но тогда мы жили порознь, вовсе не бок о бок.
— Не было таких времён.
Киоко перестала понимать. Возможно, Сиавасэ-сэнсэй действительно слишком долго жил. Настолько, что в его голове всё перемешалось, всё перепуталось…
— Ваши танка пророческие, — она решила заговорить о главном. Жизнь в мире — то будущее, к которому все стремятся. Быть может, именно это он видит, принимая за прошлое? — Думаю, вы понимаете, зачем мы пришли.
— Покинувшая мир живых императрица просто так не является, — он усмехнулся. Эта улыбка была солнечным бликом, воплощением счастья.
Киоко вдруг подумала, что лишать людей своего общества, своей красоты и этих улыбок просто непростительно, даже кощунственно, и наверняка противоречит воле богов. А может, он и есть божество, что скрывается среди смертных?
— Мне нужна помощь, подсказка, напутствие. Я хочу вернуть трон роду Миямото, вернуть мир в Шинджу, мир для всех. Но пока не представляю, как это сделать. Где найти сторонников? Как свергнуть сёгуна, за которым стоят все самураи империи?
— Я не силён в военной стратегии, госпожа.
— Как и я. Если есть возможность, я бы хотела избежать войны. Подумать только, всё началось с пропажи меча… Который ведь так и не нашли. И это стало предлогом для ненависти к целому виду. Вам не кажется это неправильным?
— Кажется? В моей жизни давно нет правильного и неправильного, Киоко-хэика. События не требуют оценки, они просто происходят. Я не могу влиять на чужие жизни, а потому просто принимаю всё как данность. — Он снова сделал глоток. Совершенно спокойный и заражающий этим спокойствием. Но как мог он говорить подобное о жестокости вокруг?
— Неужели вас это не тревожит? Неужели вы можете так просто продолжать свою жизнь, пока ваш правитель уничтожает всех неугодных? У него и из причин-то лишь личная неприязнь…
— Народ с вами не согласится. Многие верят, что ёкаи всегда были угрозой.
Киоко лишь горько усмехнулась. В её жизни вся угроза всегда исходила от людей.
— Люди говорили, что ёкаи — враги. Но на деле я видела лишь, как ёкаи отвечают жестокостью на уже проявленную жестокость. Можно ли считать тех, кто защищается, виновными во вражде?
— Киоко-хэика, вам нет необходимости доказывать мне их невиновность. Я пережил мир, пережил войну, пережил новое подобие мира. Я видел ложь и видел искренность, видел, как жестокие и холодные правители отправляют своих подданных расселяться по острову, занимая всё больше земель, и видел, как при мягкосердечных императорах Шинджу разваливалась. Видел, как Островная область стремилась отделиться и стать свободной от империи, и видел, как её силой заставили остаться в составе страны. Видел, как людям даровали свободу, от которой они страдали, и видел, как пленённые были счастливее, будучи пленными. Во мне больше нет иллюзий хорошего и плохого, добра и зла. Мир просто мир, а люди просто люди. Я просто я. Поэтому и могу просто продолжать свою жизнь, пока наш правитель уничтожает неугодных. Могу просто жить и писать — в этом моя сила и моя слабость. А что можете вы?
Киоко задумалась. Эти слова, полные противоречий её убеждениям, никак не вязались с её намерениями. Возможен ли мир без войны? А с войной? Сможет ли она обойтись без жертв? Но жертвы уже были. И ведь они только начали свой путь.
Она бы хотела верить в лучший исход, но Мэзэхиро не пойдёт на переговоры, не станет с ней обсуждать будущее империи. Он уже получил власть, которой так долго жаждал.
— Простите, если заставил ваши принципы пошатнуться, — сэнсэй впервые проявил чувство: вздохнул искренне и с такой горечью, что Киоко ни на миг не усомнилась в том, что это не просто вежливое извинение. — Мир сложнее, чем мы видим, и в то же время проще. У вас светлая душа, но и она не без тёмных пятен. Ваши чистые помыслы граничат с жаждой мести…
Киоко хотела возмутиться, но он её перебил:
— Даже если сами себе вы в этом не признаётесь. Сёгун недостоин власти в ваших глазах — только ли потому, что он делает то, что делает? Люди бессердечны к чужим жизням и мало интересуются бедами, которые есть вокруг. Но лишь до тех пор, пока беда не приходит в их дома.
— Шинджу — мой дом, — резко ответила Киоко, но Сиавасэ-сэнсэй снова сделался бесстрастным.
— Пусть так, — согласился он, но лишь на словах, это было ясно. — Как бы то ни было, истины здесь не найти. Да и нигде не отыскать. Есть лишь правда. И вы д
Киоко перестала понимать, о чём писатель толкует, и потому решительно спросила:
— Вы нам поможете?
— Я не смогу, — просто ответил он.
