— Ватацуми не нужно было заслуживать мою любовь, — выплюнула она, всё так же смеясь. — Она со мной с рождения, в сердце. Мы, жители Минато, кормимся из его рук. Мой отец был рыбаком, и ты это знаешь. Если бы не Ватацуми, не было бы и нашего города. Но почём тебе знать, избалованный сын дворца? Ты смотришь лишь в небо и признаёшь лишь Аматэрасу, что выходит к людям. Ты не видишь, сколько всего дают нам боги, потому что возомнил себя важнее их. Но сам-то… Давно ли предал ту, которую обещал любить дольше вечности? Моя любовь с Ватацуми, потому что его любовь со мной. С самого рождения. А вот почему моя любовь всё ещё с тобой — вопрос, на который я безуспешно пытаюсь найти ответ. Ты не заслуживаешь этой любви. Ведь это ты мной пренебрегал. Ты был со мной холоден. Ты молчал, когда следовало говорить, и уходил, когда следовало оставаться.
Лишь договорив, она поняла, что в лицо уже хлещет дождь, а рука схватилась за планширь. Лодку качало так сильно, что удерживаться на ногах стало гораздо труднее. Чибана подняла глаза к небу — его заволокли серые тучи. Надвигался шторм. И судя по тому, как взволновалось море, — сильный шторм. Который невозможно пережить на фунэ.
Воздух наполнился возгласами и суетой. Чибана смотрела на это, на то, какие волны поднимаются вдали, и понимала, что их ничто не спасёт.
— Твои речи разгневали его, — покачала она головой.
— Не говори чепухи, — разозлился Мотохару.
— Я не виню тебя, — объяснила она, — лишь досадно, что так всё завершится. Моя жизнь и так кончена, но твоя… Твоя могла бы сложиться иначе. С новой супругой и — кто знает? — своими детьми.
— Мы не умрём, — возразил он, но кто-то закричал. Чибана резко обернулась и проследила за взглядом смотрящего. Там поднялась такая высокая волна, что грозила потопить их всех разом. От лодки ничего не останется… Ватацуми не прощает такого пренебрежения.
Она всё исправит. Она знает как. Ей умирать не страшно, но страшно, если из-за неосторожных слов одного гордеца погибнут невинные жители Минато.
— Чибана! — Мотохару попытался схватить её, чтобы остановить. Что за глупая женщина, вбила в голову какую-то чепуху! Он хотел удержать её, но она вскочила на планширь. Ветер тут же рванул её волосы и подол платья, взметнул вверх. Как только саму её тут же не унёс?
— Чибана, прошу, спустись! — взмолился он. Всё же она не стала ему чужой, оставалась супругой.
Она повернулась лицом к нему и спиной к морской пучине. Достала из рукава маленькую фуэ, приложила к губам — и ветер подхватил протяжную, полную печали мелодию. Она была так похожа на ту, что он слышал из её покоев перед тем, как она к нему вышла… Музыка прощания и светлой грусти. И она дарила её этому миру…
— Чибана… — позвал он, и в голосе его сквозила горечь неминуемой утраты. — Чибана, прошу, не надо…
Но она играла. Закрыв глаза, испускала последний вздох через фуэ. Говорила с ним, как умела лучше всего. Она уходила. Он думал, что он её покидает — но нет. Она оставляла его бродить по миру дальше, а сама отправлялась к богам, которых знала и любила. Туда, где её примут. Туда, где она сможет обрести долгожданный покой.
Чибана… Его сердце выбивало её имя. Чи. Ба. На. Каким глупцом он был! Как мог забыть, что была она ему дороже всего мира? Обменял на… что? Кого? Наследников? Будут ли они у него? Быть может, это не у него не было детей из-за Чибаны. Быть может, это у Чибаны не было детей из-за него…
Смолкла песня, и она, покачнувшись, рухнула вниз. Мотохару рванулся вперёд, потянул руку в попытке ухватиться за любовь своей жизни, за смысл собственного бытия, но волны уже поглотили её тело. Он не успел. Не смог бы успеть — она так решила. Милая Чибана. Его лунная дева…
И тучи рассеялись, и ветер успокоился, и волны улеглись, и небо прояснилось. Аматэрасу уже поднялась над горизонтом и взирала оттуда, словно только проснувшаяся госпожа:
И всё словно вернулось, как было: море, фунэ, рыбаки… Лишь Чибаны больше не было. И её фуэ. И её музыка никогда больше не унесётся с ветром ласкать чужие сердца.
Иоши краем глаза отметил, как Чо утёрла слезу.
— Ты плачешь! — воскликнул он.
— Что? Не говори глупостей!
— Нет, я же видел, по твоей щеке точно скатилась слеза. А-а-а!.. — Его оторвало от сетки, и он, едва удерживаясь одной рукой за столб, крутанулся вокруг него.
— Тебе показалось, — буркнула она, мёртвой хваткой вцепившись в свой гамак.
— Я знаю, что видел! — запротестовал Иоши, но вдруг осёкся. — Это неважно.
Он повернулся к углу, где восседал кайсо:
— Я знаю, что должен делать.
Тот лишь кивнул:
— Ступай, если твоё отчаяние столь велико, что ты готов обменять его на любовь. Не волнуйся о времени — море всегда готово принять дар.
