— Я не умею это делать, — призналась она. — Думаю, Хотэку справился бы лучше, он-то постоянно заплетает волосы в хвост. Но пока я буду пробовать, у тебя ещё есть время всё обдумать.
Норико только кивнула и уселась поудобнее.
Она не спросила. Не осмелилась. А Киоко не смогла вплести ленту так, чтобы из этого вышло что-то хотя бы приемлемое. Получалось неизменно какое-то уродство, ещё и то волосы неприятно тянуло, то лента в них совсем не держалась. Теперь понятно, зачем дамам нужны служанки и почему их так тщательно обучают. Быть красивой — та ещё работа.
Время продолжало течь, ооми продолжал своё бодрое движение в сторону Шику. И чем ближе подбирался, тем сильнее холодало. Люди начали кутаться во всё тёплое, что смогли найти на борту, и тогда Норико села с Киоко в каюте, чтобы рассказать, как можно разогнать ки крови и не мёрзнуть. Хотя, как выяснилось, плащей на корабле хватало. Но она знала: скоро и они перестанут спасать. Особенно плохо придётся рукам и ногам, которые у людей имеют привычку мёрзнуть больше всего остального.
— Я не понимаю, — ворчала Киоко. — Ничего не выходит.
Она сидела, запахнувшись в плащ, и даже не старалась, как будто торопясь поскорее закончить.
— Ты же чувствуешь свою ки. А это ки крови — самая первая, простая и легко управляемая. Киоко, если ты можешь отрастить себе крылья или змеиный хвост, ты точно можешь заставить свою кровь течь немного быстрее.
— Давай позже. — Киоко встала и пошла к выходу. — Всё равно я пока не мёрзну.
— Киоко, — шикнула Норико, — ты ведёшь себя неразумно. Опять Иоши?
В последнее время они всё чаще проводили время вместе, и Норико это не нравилось.
— Я наконец счастлива, — как бы оправдываясь, начала Киоко. — Посреди всего безумия, которое происходит, я только с ним чувствую покой. Понимаешь? Чувствую, что, когда он обнимает меня своими крепкими руками, ничто больше не важно. Чувствую умиротворение. Бесконечные мысли в голове, эти голоса, с которыми уже не помогает никакая медитация, смолкают. Мне нужен этот покой…
— Я понимаю. — Норико подошла к ней и, поколебавшись, всё же взяла за руку. — Но и ты пойми. Этот покой конечен. Хорошо, когда есть где и с кем отдохнуть. Плохо, если это становится побегом. Не забывай, что мы всё ещё на пороге войны, которую сами же и развяжем.
Она посмотрела Киоко в глаза и сказала твёрже, резко чеканя каждое слово:
— Ты, Киоко, пойдёшь войной на своих же. На Шинджу. На Иноси.
Киоко отдёрнула руку, и лицо её стало непроницаемым. Будто и не хочет понимать.
— Я знаю, что это страшно… — попыталась смягчить тон Норико.
— Знаешь? — перебила Киоко. — Правда? Знаешь, какой ужас я испытываю? Знаешь, как я пытаюсь ни о чём не думать, потому что если думаю, то начинаю задыхаться? В самом деле задыхаться, Норико, я не пытаюсь выбрать более выразительные слова. Я правда не могу дышать, когда пытаюсь осознать всё, что меня ждёт.
— Нас…
— Нет, не нас, Норико, меня. Это я последняя из рода Миямото. Я поведу остальных. Не ты, не Хотэку, даже не Иоши, хотя он император. Нет, это мой выбор и моя обязанность. И те, кто последуют за мной, — вы все, — ваши жизни будут моими, я уже за них в ответе. Если бы Хотэку умер в этот шторм, кто был бы виноват?
— Киоко, ты же не…
— Неважно, что это ты с ним прыгнула, — оборвала Киоко. — Вы здесь из-за меня. И смерть его была бы на мне. Никак иначе. Могу ли я обеспечить вашу безопасность? Могу ли ручаться, что в Шику мы все выживем? А что будет, когда мы пойдём на дворец? Сколько ёкаев из Ши, вставших на нашу сторону, погибнет?
Её лицо раскраснелось. Она даже не пыталась скрыть свои чувства за маской, показывала всё, обнажала себя изнутри перед Норико и выплёскивала всю боль, которую таила все эти месяцы.
— Не проходит и стражи, чтобы я не думала о тех, кто уже умер за меня лишь потому, что я — Миямото. И я с трудом нахожу в себе силы продолжать, ведь их смерти не должны быть напрасными. Но если я буду думать об этом всегда, я сама нырну в эти волны и отдам наконец Ватацуми ту часть его ками, что он вверил людям. Потому что во мне нет столько сил. Может, тебе и не нужна любовь, чтобы выдерживать эту удушающую реальность, Норико. Но я не ты. Я не могу закрыть глаза и броситься в огонь, наплевав на всех, кто бросится туда за мной. И мне любовь нужна. Очень нужна. И любовь, и тепло, и нежность, и мирные стражи, в которые я могу остановиться и ни о чём не думать. И я буду получать всё это столько, сколько могу, буду наслаждаться этим, пока могу.
Она развернулась и бросилась за дверь, но там, за порогом, остановилась и добавила уже спокойнее:
— Вот стану замерзать, тогда и разберусь со своей кровью. А пока я хочу просто пожить. Сейчас это роскошь, от которой я не собираюсь отказываться.
Норико не успела ничего ответить: Киоко ушла. Но Норико и не знала, что на это отвечать. Может, Киоко права. Может, ей действительно не понять этих чувств. Её никогда не мучили чужие смерти. Почти никогда. Она легко принимала все вызовы судьбы и просто делала что могла. Если кто-то при этом погибал — что ж, такова его судьба.
