Неведение китайских правителей, умелым рупором в руках которых является Као Вэймин, в истории своих соседей кажется необъяснимым, но мы же помним о великодержавном аутизме. Это естественная черта великой нации, вполне безобидная, не проводи сегодня Китай наращивание своего могущества. А в итоге налицо взрывоопасная комбинация таких факторов, как безмерный китайский аутизм, вьетнамская непокорность и пальмерстоновская[133] активность США – классический триггер эскалации. Все может вспыхнуть, если Китай снова попытается захватить риф, скалу или мель.
Выше уже отмечалось, что все независимые государства неизменно отстаивают свою самостоятельность, но далеко не во всех государствах имеется политическая культура, противостоящая подчинению внешним силам: некоторые государства более податливы, чем другие. Обычно за подчинением стоит страх, но в случае с Южной Кореей и Китаем страх занимает лишь второе место и находит косвенное выражение (Китай, дескать, может натравить на Южную Корею ее северного соседа). Зато намного действеннее оказывается сочетание глубокого уважения к китайской культуре и китайцам, которое особенно отчетливо проявляется на фоне негативного отношения корейской элиты (но не народа[134]) к Соединенным Штатам Америки и американцам, а прежде всего – в остром осознании все возрастающего значения китайского рынка для Южной Кореи.
Опять-таки, несмотря на общее стремление к экономической выгоде, не все прикладывают для этого равноценные усилия: по сравнению с корейцами даже японцы выглядят разгильдяями, а китайцы и вовсе предстают изнеженным и самовлюбленным народом.
Уважение к Китаю и китайцам способствует сохранению позитивного восприятия корейцами китайского бизнеса, который для них в любом случае не столь неприятен, как бизнес японцев, европейцев или американцев. Это отношение можно проследить, по крайней мере, со времен династии Мин; оно зародилось задолго до того, как КПК пришла к власти в Пекине, и отчетливо проступает при изучении фольклора[135]. Все эти свидетельства отражают уважение корейского народа к Китаю и китайцам, а вот корейская элита – точнее, бюрократическая меритократия, или класс янбанов, – являлась воплощением уникального культа имитации: после проникновения в страну в тринадцатом столетии неоконфуцианства корейцы стали почтительно именовать себя «малыми китайцами», хотя правящая династия Чосон (Ли) стала данником китайской династии Цин лишь в 1636 году. Поистине разительное отличие от восприятия китайцев во Вьетнаме!
Позднее Корее выпало впитывать скорее японское, чем китайское влияние, и до сих пор к этому влиянию относятся неодобрительно, тогда как приток китайского культурного влияния возобновился, что кажется парадоксальным, в Северной Корее, несмотря на разрешение корейского алфавита хангыль при запрете китайской письменности ханча[136].
По поводу антиамериканизма образованных молодых южных корейцев можно отметить, что местная молодежь прямо-таки готова взорваться при малейшем инциденте и охотно обвиняет своих политических лидеров в раболепстве перед США (вряд ли тут требуется особое разъяснение, ведь это проявление свойственных любому человеку чувств – безответная щедрость легко превращается в унижение). Когда Нубару-паше[137] сказали, что один младший чиновник распространяет о нем дурные слухи, он ответил: «Что-то не припомню, чтобы я оказывал ему благодеяние» («Et pourtant je пе те rappelle pas lui avoir confere aucun bienfait»)[138]. В корейской Академии наук мнение о том, что война в Корее стала результатом американского (или даже китайско-американского) заговора пользуется удивительной популярностью, а в стране в целом на протяжении десятилетий зреет глухое недовольство расистского толка против связей корейских женщин с американскими солдатами. Таков подтекст всех этих возмущений и преувеличений[139].
Вне сомнения, еще важнее будет осознание того, что южные корейцы больше, чем европейцы или японцы, склонны верить в превращение Китая в главного торгового партнера их страны: мол, он обойдет США, чье влияние, как предполагается, будет снижаться. Согласно упомянутому выше опросу общественного мнения 2011 года, ожидание роста значимости Китая в ближайшие десять лет в Южной Корее выросло в среднем с 7,62 до 8,02 пункта (в сравнении с данными 2005 года); те же показатели для Австралии (экспортера сырья в Китай) – рост с 7,51 до 7,93 пункта, для Филиппин – рост с 7,15 до 7,45 пункта. Соответственно, экономическая значимость США, по данным того же опроса, сократится в среднем с 8,00 до 7,82 пункта. (Стоит подчеркнуть, что для южных корейцев признание экономической значимости Китая не сводится к признанию корпоративной или национальной значимости; это личное ощущение: многие южные корейцы, в отличие от прочих народов, находят работу в крупнейших китайских городах в качестве экспертов во всех областях деятельности.)
