Миниатюрная молодая женщина с копной светло-каштановых волос, усмиренных шпильками, поджатыми губами и внимательными карими глазами. С их последней встречи она не постарела ни на день, даже платье – темно-вишневый дорожный костюм безо всяких излишеств – было тем же самым. Вот только голос... голос был другим. Чужим, постаревшим, уставшим и удовлетворенным. Никогда прежде, на памяти Ирины, Людмила Лаврентьевна не «звучала» как довольный жизнью человек.
- Узнаешь меня, Ирина Порфирьевна? Вижу, что узнаешь, - сказала она беззлобно. – Не доводи до греха, отойди от зеркала. И ручонку свою загребущую из кармана достань.
- Как ты здесь оказалась? – только и смогла выдавить из себя ведьма.
- Это было нетрудно. Гораздо труднее было найти это место, - Людмила повела изящной белой рукой, смахивая с зеркала изображение, - но мне не привыкать к трудностям.
Три пары округлившихся от изумления глаз впились в зеркальную поверхность. Изображение не сменилось, как обычно, легкой дымкой – оно исчезло, оставив вместо себя стекло. Волшебное око Бестужевой, над созданием которого она трудилась не покладая рук и сил, стало обыкновенным зеркалом, пускай огромным, раритетным и дорогим.
Ирина опомнилась первой. Ей хватило ума не нападать, не пытаться пленить или обезвредить. Видела: не по зубам орешек, и один суеверный страх сменился другим.
- Кому ты продалась? Когда?!
- Никому и никогда, - она наблюдала за попытками соперницы найти истину с нескрываемым весельем. Поджатые губы смягчились. – Ты была слишком молода, глупа и самоуверенна, чтобы смотреть по сторонам, а я наивно верила в существование справедливости. Галина Николаевна, Семен Станиславович, - она отвернулась от побелевшей Ирины и присела в шутливом реверансе. – Людмила Андреевна Лаврентьева, рада знакомству. Такой изысканный букет подлости и глупости нечасто встретишь.
Галина во все глаза смотрела на эту девчонку с резким требовательным голосом. Да, девчонку, ей едва ли можно было дать двадцать пять.
А Людмила откровенно потешалась:
- Заговорщики! Мятежники! Вампирьи марионетки! Против кого воюете, срам один!
- Ну, знаете, дамочка... – начал Семен, но Ирина бесцеремонно заклеила ему рот.
- Идем, - бросила она. – Поговорим без посторонних.
- Нет-нет, мой ангел, - Лаврентьева хихикнула напоследок и вновь поджала губы. – Эти «посторонние» идут с нами, или остаемся здесь все вместе. Говоря откровенно, я бы не отказалась от чашки хорошего английского чая. Можно даже с цикутой, не возражаю.
Чай Людмиле предоставили, от свежеиспеченных кексов с цикутой она вежливо отказалась. Уютов вертелся, как уж на сковородке. Галина же не могла взять в толк, почему древняя ведьма, которую явно пугала эта неизвестно откуда взявшаяся девочка-вундеркинд (шутка ли, «разочаровать» зачарованное зеркало), любезно подливает ей чаю.
- Всё очень просто, Галина Николаевна, - откликнулась незваная гостья. – Не считая того, что я колдунья, мы с Иринушкой хорошо друг друга знаем, даже слишком, пожалуй. Она догадывается, что, раз уж я не убила ее на месте, у меня есть предложение. Удивлены? Еще бы, - ответила она себе. – И будете гадать долго. А когда тебе без малого триста лет, любое удивление длится не больше минуты, верно, Иринушка?
- Не смей меня так называть! - взвилась та.
- Я помню, кто называл тебя так, - сказала Лаврентьева спокойно. – Вы не боялись ни презрения людей, ни проклятья небес. Вы любили... точнее, любила ты, а он тешил свое самолюбие.
- Мы любили друг друга, - заклокотала Бестужева. Она сверлила взглядом ухмыляющуюся Людмилу и, казалось, не замечала ничего вокруг.
- Ой ли? Дитя, эта иллюзия – единственное, что осталось в тебе живого. Плоть твоя давно мертва, - она перевела взгляд на костлявую руку с желтовато-синюшной кожей и слоящимися «черепаховыми» ногтями. – Чье бы тело ты не захватила, оно будет медленно умирать, потому что ты гниешь изнутри.
- А вы? – вмешалась Галина.
- А я ничего крала и наставника не убивала, - прохладно заметила гостья. – Это мое тело, делаю с ним что хочу, имею право. Я прожила долгую, насыщенную, за редким исключением праведную жизнь и собираюсь уйти со сцены достойно. Триста мне исполняется в декабре, - пояснила она. – Жаль, до весны не доживу.
Было что-то пугающе-безумное в этом чаепитии. Сюрреалистическое. Во всяком случае, для Уютова и Галины, которым успела надоесть история запретной любви графа Лаврентьева и девицы Бестужевой, но которые и подумать не могли, что третья пострадавшая сторона этой истории однажды явится к первой и будет пить с ней английский чай. Та самая «сварливая жена на сносях»! Интересно, родила ли она?
