– Ничего особенного не произошло, это лишь впечатления, чтобы вы лучше прочувствовали мое тогдашнее состояние. Меня сразу потряс контраст между просторной обустроенной квартирой и нашей «убитой» однушкой. А у отца даже была выделена детская, с двухъярусной кроватью и игрушками, которые мне в свое время и не снились. За столом копошилось какое-то гнусное неряшливое существо, увлеченно лепившее что-то из пластилина. Улучив момент, я швырнул в него – или в нее, уж не знаю – подвернувшейся под руку машинкой. Визгу-то было! Прибежала мачеха, и я глазам своим не поверил. После моей статной, благородного вида матери – эта лохматая, курносая, с глазами-плошками и фигурой, словно из двух подушек! – Он резко рубанул руками воздух, изобразив что-то вроде песочных часов, и презрительно бросил: – Что говорить, у отца был на редкость плебейский вкус…
Алик ощутимо напрягся, а я, закрыв глаза ладонью, уже тряслась в истерическом невеселом хохоте, узнав в описании знакомые черты.
– Ага, то есть она напоминала нашу Риточку, – сочла своим долгом озвучить простодушная Галя и невинно похлопала глазками. – А что? Ведь похожа!
Гений в два шага одолел разделявшее нас расстояние и остановился напротив меня.
– Ну что ты, Галя, – с упреком отозвался он, не сводя с меня глаз, и принялся выкручиваться: – Возможно, что-то общее в фигуре, длинные волосы… Но у той были другие черты, удивительно глупое лицо. Я никогда не посмел бы сказать ничего подобного о Маргарите. И отношусь к ней с глубоким уважением. Даже с восхищением.
Заметив, как сжались кулаки Алика, я поспешила махнуть рукой.
– А, неважно, проехали! Что же было дальше?
– Одно сплошное унижение, – с готовностью подхватил Гений, видимо, желая скрасить свою бестактность. – Мачеха сначала утешала дитя, потом стала уговаривать отца не наказывать меня. «Мальчика можно понять… переживает… все ведь обошлось…» А глаза-то злющие… Лицемерка! Она думала бы о «мальчике», когда отца из семьи уводила! Мой слабохарактерный папаша растекся от нежностей, стал кормить меня обедом. Его женушка пирогов мне с собой завернула – не большого ума была дама. Уже и не чаял, когда от них вырвусь. Напоследок родитель завел со мной «серьезный мужской разговор». О том, что я – уже взрослый, должен все понимать, дружить и уважать… Кого, спрашивается? Тех, кто разрушил мою жизнь? Зажил припеваючи благодаря идеям моей матери?
Теперь Гений, как совсем недавно Алик, обращался исключительно ко мне. Они что, решили сделать меня судьей в своем состязании? Нет уж, увольте!
– Я не услышал ничего страшного, – нарушил повисшую после слов Гения тишину Алик и обвел взором всех нас. – В самом деле, вдумайтесь, ну что здесь такого? Может быть, твоему отцу и требовалась такая женщина, помягче… Ах, пирогов ему с собой дали, какое несчастье!
– Тебе-то этого не понять, ты рос с отцом-героем, бизнесменом, а я – с презренным слабаком, слинявшим из моей жизни при первой возможности! Я был подростком, а уже в полной мере прочувствовал несчастье собственной матери. Умная практичная женщина деградировала на глазах! Мы, именно мы были с отцом в самые трудные годы, а купоны стали стричь другие! И что может быть оскорбительнее снисхождения этой дамочки, его новой жены! Она еще деньги мне впихнула, «на карманные расходы», – да моя мать столько за три месяца не зарабатывала! Не говоря уже о том, что эти деньги должны были по праву принадлежать нам!
Я вдруг подумала о том, что нечто подобное могла бы рассказать о нашей семье Лена. Моим родителям никогда не удавалось ей угодить: начинали с ней общаться – «доставали», оставляли в покое – игнорировали. Стоп, о Лене я всегда успею подумать, а вот Гений, судя по интригующему виду, подошел к самому захватывающему моменту…
– Не знаю, как добрался домой. Меня буквально трясло, хотелось схватить нож и искромсать всех: отца, его женушку-лицемерку, их малолетнего визжащего ублюдка. Нечто подобное случалось со мной и раньше, пару раз в подобном состоянии я резал себе руки. Зачем? Пытался выплеснуть агрессию, хотел, чтобы на меня обратили внимание. Но на сей раз дело зашло дальше. – Гению достаточно было слегка оглянуться через плечо, чтобы Мила тут же бесшумно метнулась к нему. Он небрежным жестом скинул с руки часы и, не оборачиваясь, бросил ей в ладони. Потом неестественно вывернул руки, выставив запястья, совсем как на своей картине, и я похолодела от ужаса…
Прошло достаточно времени, но на левой руке, теперь не прикрытой дорогими часами, отчетливо выделялась некрасивая вмятина шрама. На правом запястье вдавленный в плоть рубец был умело замаскирован татуировкой. Наконец-то я смогла рассмотреть ее: тонкий узор, сильно смахивавший на колючую проволоку, которую на внутренней стороне, напоминая застежку на браслете, разрубал тонкий меч.
