– Истинно молвишь, сестрица. Батюшка наш ныне совсем не тот, каким он был на переяславском княжении. Не возьму я в толк, отчего он так невзлюбил своих племянников Святославичей? Не иначе, отец наш заразился этой неприязнью от Изяслава Ярославича, царствие ему небесное.
– А ты-то почто вновь замуж не вышла? – Мария погладила Янку по плечу. – Гляди, милая, сойдёт красота с твоего лица и останешься ты вдовицей до конца дней своих. Хочешь, я тебе в Царьграде жениха подыщу?
Янка грустно улыбнулась:
– Мне моё вдовство милее нового замужества. После ненаглядного Глеба Святославича для меня все мужчины – пустое место. Я и в Царьград-то приехала лишь затем, чтобы добиться у патриарха разрешения основать в Киеве женский монастырь. Киевский митрополит мне в этом деле препятствия чинит.
– Неужто ты в монашки собралась? – изумилась Мария. – И не жаль тебе жизнь свою губить в монастырских стенах, менять свободу на церковный устав! От себя всё равно не убежишь, сестра.
– Я всё обдумала, Маша, – тихо, но твёрдо произнесла Янка. – И решение моё непреклонно. Отец тоже отговаривал меня как мог, но потом смирился. Вот токмо душа моя полна смятения после встречи с архипресвитером Хрисанфом… – Янка запнулась. – Не знаю, как и сказать тебе об этом, сестрица.
– Говори как есть, – подбодрила Янку Мария. – Неужто я не пойму тебя?
Янка поведала сестре про архипресвитера Хрисанфа, про посещение ею Харисийского монастыря, про всё увиденное там…
– Я не могла и подумать, что в женской обители может царить такой разврат! – возмущалась Янка. – Неужели в Царьграде такое творится во всех женских монастырях?
– Тебе не повезло, моя милая, – с усмешкой проговорила Мария. – Этот Хрисанф известный на всю столицу развратник! Харисийский монастырь является его собственностью. Хрисанф построил эту обитель на свои деньги. Отец Хрисанфа был содержателем лупанаров[110]. Хрисанф пошёл в священники, поэтому открыто содержать злачные места ему явно не к лицу. Потому-то Хрисанф и выстроил женский монастырь, а по сути дела – притон, где все потаскухи наряжены в монашеские одежды. У здешних богачей свои причуды, сестра.
– Ты можешь помочь мне встретиться с патриархом? – спросила Янка. – Иль патриарх такой же развратник, как и Хрисанф?
– Ну что ты! – Мария сделала серьёзное лицо. – Патриарх – святой человек. Он очень умён и образован. Народ его любит, а знать побаивается. Я проведу тебя в патриаршие палаты и без помощи Хрисанфа.
Обрадованная Янка запечатлела на устах сестры благодарный поцелуй.
Отпуская Янку в Царьград, Всеволод Ярославич лелеял тайную надежду, что той не удастся убедить патриарха в целесообразности основания в Киеве женского монастыря. Чаяния великого князя разделял и киевский митрополит Иоанн Продром, родом грек. Он-то и посоветовал Всеволоду Ярославичу отпустить Янку в Царьград, дабы утомить её дальней дорогой и принудить оставить свою затею.
Однако Янке удалось-таки добиться своего. Патриарх не только благословил её на столь богоугодное дело, но и направил в Киев своего доверенного человека, пресвитера[111] Фому Азарянина. Ему надлежало всячески помогать Янке в основании на Руси первого женского монастыря.
С возвращением Янки из Царьграда митрополит Иоанн Продром из единомышленника Всеволода Ярославича превратился в его открытого соперника, так подействовало на него появление в Киеве Фомы Азарянина. Всеволод Ярославич хмурил брови, видя, с какой угодливостью поддакивает и улыбается суровому на вид пресвитеру Фоме Киевский митрополит.
«Видать, этот Фома Азарянин вельми важная птица! – размышлял великий князь. – Хоть он и не грек, но, по всему видать, патриарх ему доверяет. Не зря митрополит эдак перед Фомой стелется. Обскакала-таки меня любимая доченька! Заставила меня плясать под свою дуду!»
Не желая сдаваться без борьбы, Всеволод Ярославич сделал последнюю попытку разубедить Янку в её намерении уйти в женский монастырь. Тщательно подготовившись к этой беседе, Всеволод Ярославич притворился больным. Он вызвал Янку к себе, якобы желая покаяться перед ней за все причинённые обиды. Всеволод Ярославич прекрасно знал чуткую и благородную натуру Янки, предполагая коварно использовать это себе во благо.
За узкими дворцовыми окнами под порывами предгрозового ветра шумели высокие дубы и вязы. В великокняжеской ложнице царил полумрак. Едва Янка переступила порог опочивальни, тотчас челядинцы в длинных белых рубахах удалились прочь, плотно притворив за собой тяжёлую дубовую дверь.
Великий князь лежал на кровати под одеялом. Голова его с густой тёмно-русой шевелюрой и окладистой кудрявой бородой покоилась на высоко взбитой подушке. Всеволод Ярославич выглядел утомлённым. У него были бледные щёки, под глазами залегли глубокие тени. Он лежал с закрытыми глазами, но сразу открыл их, едва услышал, как скрипнула дверь.
