– Никифор Вотаниат считает, что сицилийские норманны опаснее сельджуков, ибо у норманнов есть флот, а у сельджуков флота нет, – горячился Дамаст Музалон. – Этот горе-василевс надеется, что море остановит сельджуков. Он полагает, что главной целью сельджуков есть города Никея и Никомедия, с захватом которых они прекратят войну с нами. Это же бред! Сельджуки будут продолжать воевать с империей, ведь теперь от Константинополя их отделяет лишь пролив Босфор.
Действительно, пока у сельджуков нет боевых кораблей. Но пройдёт время, и у них появится собственный военный флот. Такое уже было триста лет тому назад во время нашествия арабов. Тогда наши предки недооценили арабов, полагая, что эти кочевники не смогут перейти с коней на корабли из-за боязни моря. Этот просчёт дорого обошёлся ромеям! Арабский флот дважды осаждал Константинополь с моря. Ромеев спасло владение негасимым огнём, которым были сожжены суда арабов.
Кто-то из гостей заметил, что и поныне секретом изготовления негасимого огня владеют только ромеи. И какой бы огромный флот ни создали сельджуки, он всё равно будет сожжён!
– Вот и Никифор Вотаниат уповает на греческий огонь, – мрачно усмехнулся Дамаст Музалон. – А по мне, лучше бить сельджуков на суше и не подпускать их к морю!
– Мне кажется, друзья, что Никифора Вотаниата больше занимает не война, а прелести василиссы, – с улыбкой вставил Ксенон. – Согласитесь, после грязных войсковых потаскух делить ложе с красавицей царского рода – это воистину сон, ставший явью.
Мужчины оживлённо загалдели, дополняя замечание Ксенона недвусмысленными репликами. Кто-то со смехом обронил, что старик-василевс наверняка ублажает в постели императрицу языком, но никак не своим мужским детородным органом. Преклонный возраст Никифора Вотаниата частенько становился объектом язвительных шуток в среде знатных ромеев.
– Скорее всего, у нашей царствующей четы всё заканчивается поцелуями и робкими объятиями, – высказался подвыпивший Дамаст Музалон. – Вряд ли красавица Мария допускает к своему телу этого грубого мужлана, рыгающего, как верблюд!
Дамаст Музалон хотел сказать что-то ещё, но вдруг прикусил язык.
В трапезной появилась невысокая молодая женщина в сером длинном платье без рукавов. Такие платья были в моде у местных знатных женщин в жаркое время года. Голову незнакомки укрывала тончайшая накидка, прикреплённая к волосам серебряными заколками. Женщина села за стол рядом с супругой Дамаста Музалона. При этом флотоводцу пришлось слегка отодвинуть свой стул, чтобы опоздавшей гостье хватило места у него за столом.
Олег обратил внимание, что незнакомка внешне очень похожа на Дамаста Музалона. У неё был такой же небольшой прямой нос, такой же чувственный росчерк губ, такой же изгиб бровей. Она выглядела серьёзной и задумчивой. Придвинув к себе что-то из яств, незнакомка приступила к трапезе, перекидываясь репликами с женой Дамаста Музалона.
Олег напряг слух и расслышал посреди шума, царящего в пиршественном зале, что Дамаст Музалон, обращаясь к пришедшей гостье, называет её сестрой. А его жена называет свою новую соседку за столом только по имени – Феофанией.
Пиршество тянулось долго. Гости провозглашали здравицы в честь Дамаста Музалона и других ромейских военачальников, сторонников непримиримой войны с сельджуками. Поднимались чаши и в память о соратниках Дамаста Музалона, сложивших голову в битвах. Бесшумно сновали слуги, меняя блюда на столах и унося объедки. Иногда кому-то из гостей делалось дурно после вина, выпитого без меры. Этого вельможу слуги торопливо и осторожно выводили из помещения на свежий воздух. За перегородкой играла музыка: флейты и какие-то струнные инструменты. Звучали исключительно греческие мотивы.
Вот сумерки тёплой южной ночи заполнили пиршественный зал, слугами были зажжены масляные светильники на высоких подставках. Колеблющиеся от дуновений ветерка оранжевые язычки пламени создавали игру света и тени, расцвечивая яркими бликами ячейки толстых разноцветных стёкол в узких, закруглённых кверху окнах просторного помещения. В распахнутые настежь двери проникали запахи и шелест листвы из прилегающего к дому парка.
Наконец гости насытились и напились.
Ксенон попросил Эйнара исполнить какую-нибудь из своих песен, подходящую для настоящего момента. Эйнар запел грустную песню под названием «Хемланден», что в переводе с датского означало «Родная земля». В голосе молодого песнетворца, оторванного от отчего края и от любимой девушки, слились воедино тоска и грусть, которые напитали мотив и слова этой песни потрясающей проникновенностью.
Все гости, находившиеся в зале, невольно притихли, очарованные пением Эйнара. Никто, кроме Хэльмара, не понимал содержание песни из-за незнания датского языка, но всем был понятен её высокий смысл. Певец в словах песни изливал свою тоску по родине. Олег прежде уже слышал эту песню, поскольку Хэльмар частенько просил Эйнара спеть её. Однако и Олег с трудом сдержал подступившие слёзы. Ведь и он мыкается на чужбине, страдая душой, когда видит во сне родные русские лица и далёкий Чернигов.
