Из никомедийцев, присутствующих на пиру, многие плакали, словно заново переживая и осознавая тяжёлый момент утраты родного города. Олег заметил слёзы и на лице Феофании. Она была всё так же серьёзна и задумчива, лишь слёзы, катившиеся по щекам, выдавали её внутреннее волнение. Олег не мог оторвать глаз от прекрасного лица Феофании. Она же смотрела на поющего Эйнара, который подыгрывал себе на лютне. Взгляд Феофании был полон печали и скорби.
Наконец песня смолкла. Сидящие за столами мужчины и женщины пребывали в каком-то оцепенении, заворожённые и потрясённые. Струны смолкли, но высокая печаль продолжала царить в зале. Эта печаль сковала людям уста, растревожила их сердца и исторгла слёзы из глаз: такова была волшебная сила песни!
Наконец всеобщее оцепенение прошло, знатные матроны и вельможи со всех сторон устремились к Эйнару, который мигом оказался в центре внимания. Эйнара одаривали золотыми монетами, ему говорили похвальные слова в превосходных степенях, на которые так богат греческий язык. Женщины целовали Эйнара, не стесняясь мужей и братьев, желая выразить своё восхищение его столь проникновенным пением. Из женских уст слетали похвальные эпитеты в адрес Эйнара.
Его называли любимцем муз, новым Орфеем, «сладкозвучным соловьём»…
Подошла к Эйнару и Феофания. Она сняла с шеи золотую цепочку с кулоном из оникса, на котором было искусно вырезано изображение крылатого коня.
– Это Пегас, олицетворяющий духовную сущность любого поэта, певца и музыканта, их творческий порыв. – Феофания протянула цепочку с кулоном Эйнару. – Пусть этот камень с Пегасом помогает тебе, друг мой, и впредь создавать столь прекрасные песни.
Домой Хэльмар и Эйнар возвращались совершенно пьяными. Олегу приходилось направлять их путь, иначе они забрели бы не туда, куда нужно. Если Хэльмар был пьян от вина, то Эйнар был опьянён скорее восторженным признанием его песенного дара. Шагая по тёмным пустынным улицам Родоса и опираясь на плечо Олега, Эйнар разглагольствовал о красоте Феофании, о её душевной чуткости, о её понимании высокой поэзии…
– Даю голову на отсечение, друг Эйнар, более всего этих знатных матрон восхитил ты сам, а не твоя песня, – промычал пьяный Хэльмар. – Ещё бы, такой красавчик! Просто ангел во плоти! Ты пробудил похоть в этих слезливых матронах, Эйнар. Любая из них готова прыгнуть к тебе в постель, так что не теряйся, дружок.
Эйнар сердито заявил Хэльмару, что не желает слушать такую похабщину из его уст.
– Я видел глаза этих прекрасных женщин, в них не было вожделения, – молвил Эйнар с пылким возмущением. – Я чувствовал на себе их благодарные поцелуи, в них не было похоти.
– Ты наивен, Эйнар, – ворчливо отозвался Хэльмар. – Ты ещё многого не понимаешь в жизни. А в женщинах, дружок, ты и вовсе не разбираешься.
Олег не вникал в эти словесные препирательства между Эйнаром и Хэльмаром, отыскивая дорогу к дому в лабиринте улиц, затенённых помимо ночного мрака ещё и густыми кронами деревьев, нависающих сверху. Мысли Олега были о Феофании.
Церковь Богородицы в Никефории, предместье Родоса, привлекла внимание Олега тем, что своим куполом и архитектурными пропорциями этот храм очень походил на Спасо-Преображенский собор в Чернигове. Даже внутреннее убранство храма отчасти было схожим с внутренними помещениями черниговского собора. Вот только настенные росписи в церкви Богородицы разительно отличались от фресок собора в Чернигове. На стенах Спасо-Преображенского храма был изображён земной путь Иисуса Христа от Его крещения в реке Иордан до восхождения на Голгофу. На росписях же в Богородицкой церкви была изображена жизнь Матери Иисуса – Девы Марии.
Настоятель церкви Богородицы преподобный Аарон приметил русского князя, который часто посещал его храм один или в сопровождении воинов-данов. Аарон свёл знакомство с Олегом и постепенно узнал почти все события из его жизни. Узы взаимной симпатии незаметно связали Олега и Аарона. Порой они уходили на задний двор и там, сидя на скамье в тени лавровых деревьев, вели долгие задушевные беседы.
Так было и в этот день, но с одним лишь исключением: на этот раз Аарон и Олег решили прогуляться до часовни Святой Екатерины, которая находилась на холме в трёх сотнях шагов от церкви Богородицы. Холм с часовней и окружавшая её платановая роща входили в храмовый участок, обнесённый невысокой, но прочной стеной из больших валунов, скреплённых глиной.
