Ни слёзы, ни мольбы дочери не разжалобили графиню, которая в мести была столь же тверда, как и в любом другом деле.
Тогда Кунигунда решилась на отчаянный шаг. Она вознамерилась уговорить Ростислава тайно обвенчаться с нею в какой-нибудь церкви за пределами Киева. Однако Ростислав, как назло, уехал из Киева по какой-то надобности в Переяславль. Этот внезапный отъезд Ростислава лишь укрепил Кунигунду в её опасениях. Теперь она была почти уверена в том, что великий князь старается разлучить с нею своего младшего сына.
В отчаянии Кунигунда сказала матери, что она согласна лечь в постель с великим князем, согласна на всё ради Ростислава!
– Но это же греховно и постыдно, дочь моя, – с язвительным назиданием в голосе заметила Розамунда.
Кунигунда ничего не ответила на этот упрёк матери, чувствуя, что в той говорит обида на неё. В разуме Кунигунды почему-то вдруг всё переменилось: то, что казалось ей греховным ещё несколько дней назад, теперь уже таковым не казалось.
Розамунда свела на ложе свою дочь и Всеволода Ярославича с умением опытной искусительницы. Сначала графиня предоставила возможность великому князю увидеть обнажённую Кунигунду, совершавшую вечернее омовение в большом деревянном ушате у себя в опочивальне. Затем Кунигунда вместе с матерью несколько дней кряду ходила по пятам за великим князем, упрашивая его наказать Ростиславичей за убийство Ярополка Изяславича. Когда же Всеволод Ярославич наконец объявил, что он намерен начать войну с Ростиславичами, тогда же Кунигунда, якобы в порыве признательности, пожелала сойтись на ложе с великим князем.
В великокняжеской постели Кунигунда вела себя так, как ей велела мать, имевшая возможность хорошо изучить сластолюбивые наклонности Всеволода Ярославича. Ночь, проведённая с Кунигундой, показалась Всеволоду Ярославичу сплошным потоком приятнейших ощущений. Великий князь будто обрёл вторую молодость. И хотя придворный лекарь предостерегал Всеволода Ярославича, что в его возрасте подобные постельные излишества до добра не доведут, тот оставался глух к его словам. Великий князь вновь стремился уединиться в ложнице с Кунигундой. Розамунде с немалым трудом удалось не допустить этого, ибо она видела, что Кунигунда полна внутреннего отвращения к старому великому князю.
Розамунда намекнула Всеволоду Ярославичу, что его ждут новые ласки Кунигунды, если он исполнит своё обещание и сурово накажет дерзких Ростиславичей.
В предвкушении новых наслаждений Всеволод Ярославич сам повёл полки в Юго-Западную Русь. Воеводы недоумевали, глядя на то, как великий князь, забыв про свои годы и седую бороду, лихо гарцует на коне во главе идущих походным порядком воинских колонн. Подобного ратного рвения никто не замечал за Всеволодом Ярославичем даже в те времена, когда он был моложе и крепче телом. Было непонятно, что происходит с великим князем, почему ему не терпится вступить в битву с Ростиславичами.
У города Перемиля киевские полки соединились с войском Давыда Игоревича, который горел желанием отнять у Ростиславичей города Бужеск и Броды.
Ростиславичи, узнав, что на них идёт войной сам великий князь, попытались сначала договориться с ним миром. От Ростиславичей в Перемиль прибыли послы. Они заранее были на всё согласны, за исключением одного: послы наотрез отказывались признавать причастность Рюрика к убийству Ярополка Изяславича. Свидетельство жены Володаря послы называли просто бабьими сплетнями, обращать внимание на которые великому князю никак не пристало.
Всеволод Ярославич, видя несговорчивость послов, прервал переговоры, заявив, что даже у ангелов небесных иссякло терпение взирать на вызывающую дерзость Ростиславичей.
Сначала великий князь взял приступом Броды и Бужеск, потом осадил Звенигород. К этому городу со стороны Перемышля, Галича и Теребовля спешно двигались полки Ростиславичей, возлагавших надежды на своё единство и на то, что со Всеволодом Ярославичем не было его старшего сына, ратолюбивого Владимира. Давыда Игоревича Ростиславичи не опасались.
О той битве под Звенигородом летописец сообщает скупо, видимо, не желая умалять величие Всеволода Ярославича, начавшего войну с Ростиславичами с успешного взятия двух городов.
«Сошлись две враждебные рати в чистый четверг, в четвёртый день Петрова поста, словно в память об убиенном князе Ярополке Изяславиче, носившем в христианстве имя Пётр, – написал летописец. – Крепко стояли в сече волыняне и киевляне. Пособил Господь Всеволоду Ярославичу обратить вспять дружины Рюрика и Володаря. И увлеклись преследованием киевляне, расстроив свои ряды. А затаившийся до поры Василько Ростиславич со своим конным полком обрушился на киевлян, чаявших себя победителями, и много воев погубил, и бояр, и воевод, и любимцев великого князя… И опять пособил Господь Всеволоду Ярославичу, наслав на землю сильный ливень, будто потоп случился. Этот ливень избавил Всеволода Ярославича от злой участи побеждённого и заодно не позволил Ростиславичам считать себя победителями».
