Киевская знать пребывала в смятении. Всем казалось, что Всеволод Ярославич долго не протянет. Среди бояр и купцов образовались две группы: одна выступала за то, чтобы киевский стол достался Владимиру Всеволодовичу, другая ратовала за Святополка Изяславича. В Смоленск и Новгород были отправлены гонцы.
Вскоре Святополк и Владимир прибыли в Киев, причём оба с дружинами.
На двадцатый день после внезапного обморока ко Всеволоду Ярославичу вернулась речь. Первой фразой, произнесённой им после долгого безмолвия, был вопрос: «Где Кунигунда?»
Слуги привели Кунигунду к постели больного. Вид Всеволода Ярославича с глубоко запавшими глазами и обострившимися скулами вызвал слёзы у Кунигунды. Стоя на коленях, она принялась просить прощения у великого князя. В знак примирения Всеволод Ярославич протянул Кунигунде свою слабую руку.
Впоследствии лекари говорили втихомолку, что одно присутствие красивой немки в опочивальне действует на больного лучше всяких лекарств. Самый опытный из лекарей заметил, что ещё одного такого обморока Всеволод Ярославич не переживёт.
Видя, что великий князь пошёл на поправку, Святополк Изяславич вернулся обратно в Новгород. Владимир же задержался в Киеве. Прежде всего Владимир спровадил в Переяславль своего сводного брата Ростислава, строго-настрого запретив ему показываться в Киеве.
Княгиня Анна, мать Ростислава, с самого начала не приветствовала сближение своего сына с дочерью графини Розамунды. Анна обещала Владимиру извещать его обо всех намерениях строптивого Ростислава, которому даже смерть отца казалась благом, до такой степени ему хотелось обладать Кунигундой.
Однако Владимир сильнее беспокоился по поводу братьев Ростиславичей и поляков, которые вовсю бряцали оружием. Лишь надвигающаяся зима удержала польского князя и его можновладцев от очередного вторжения на Волынь.
Всеволод Ярославич сдержал своё обещание. В течение пяти лет под власть Олега Святославича перешла большая часть черниговских владений на Руси. В связи с этим Давыду Святославичу пришлось перебраться из Ростова в Новгород-Северский, а Ярославу Святославичу пришлось перейти из Вышгорода в затерянный в вятичских лесах Муром. Теперь под властью братьев Святославичей находился Окский торговый путь и другая торговая дорога по Дону до Хазарского моря.
Во время встречи братьев в Новгороде-Северском Давыд не скрывал своего злорадства:
– Трепещет великий князь! Перед тобой трепещет, брат! – Давыд подмигнул Олегу. – Припугни его, он тебе и Чернигов отдаст. Кончилось времечко Всеволода Ярославича, ныне наше время пришло. Станем властителями Руси от Волги до Днепра!
– Говорят, Всеволод Ярославич хворый совсем, – заметил Ярослав. – Ему о душе пора подумать. Поэтому надо бы вытребовать Чернигов у дядюшки, покуда он в здравом рассудке. Не ровён час, помрёт Всеволод Ярославич, тогда Владимир Всеволодович так просто нам Чернигов не уступит. А он – воитель храбрый!
Олег внимал братьям, стараясь не показывать своим видом, как ему неприятны эти разговоры. В кои-то веки ему удалось выбраться на Русь, вдохнуть воздух отчизны, напитанный весенним цветением садов, услышать родную северскую речь. Не успел Олег нарадоваться всему этому – ведь много лет он не был на Руси! – а братья его уже омрачили ему настроение, наговаривая злыми языками на великого князя. Им ведомо, что путь Олега лежит в Киев, где он должен встретиться со Всеволодом Ярославичем, дабы заключить с ним новый ряд. Отсюда и стремление братьев внушить Олегу, мол, их дядя ныне слаб, поэтому его можно одолеть и без войны.
Слабость Всеволода Ярославича виделась Давыду и Ярославу прежде всего в том, что Ростиславичи не выказывают ему свою покорность, как полагалось по обычаю, а победить упрямых братьев силой великий князь не смог. Не смог он победить и непокорного полоцкого князя. И теперь если поляки вновь затеют войну за червенские города, то самое лучшее, полагали Давыд и Ярослав, это помогать полякам, а не великому князю.
– Всеволод Ярославич немало зла нам причинил, за это мстить полагается, – сердито молвил Давыд, глядя в глаза Олегу. – Надеюсь, ты не забыл, как погибли наши братья Глеб и Роман!
– И за Бориса Вячеславича тоже надо отомстить, – вставил Ярослав.
– Не пойму я тебя, брат, – сказал Олег, обращаясь к Ярославу. – Ведь ты же собираешься взять в жёны дочь Всеволода Ярославича. Неужто тебе не жаль своего будущего тестя?
Ярослав нахмурился, помрачнел.
– Помолвка расстроилась, брат, – пояснил Олегу Давыд. – Митрополит наложил запрет на этот брак. Мол, нельзя вести под венец двоюродных брата и сестру, не по-христиански это.
Олег понимающе покивал головой.
