В следующее мгновение они уже целовались. Вернее, Ода лишь подставляла губы для жадных поцелуев Давыда, которые чередовались с укусами. Очень скоро Ода убедилась, что Давыд не просто неловок и грубоват. Причиняя ей боль, он черпает в этом какое-то особенное наслаждение.
Распалённый объятиями и поцелуями, Давыд стал задирать на Оде платье.
– За тобой должок, краса моя, – шептал он при этом. – Помнишь, как отец спровадил меня в Муром? Ловко ты провела меня тогда, ничего не скажешь! Согласись, долг платежом красен.
Поставив Оду спиной к себе, Давыд оголил ей зад, велев опереться руками на скамью. Торопливо сняв порты, Давыд овладел Одой, крепко держа её руками за голые бёдра.
Ода кусала губы, чувствуя резкую боль. Мысленно она молила Бога, чтобы никто не вошёл в светлицу и не увидел столь непотребное зрелище. Телодвижения Давыда были сильными и плавными. Он чувствовал, что Ода совсем не расположена к соитию, поэтому старался постепенно зажечь в ней огонь страсти. Ласковые слова Давыда вдруг растопили лёд в душе Оды, так что она в конце концов не избежала волны блаженства.
Приведя себя в порядок, Давыд и Ода снова уселись на скамью, румяные и разнеженные.
Ода положила голову на плечо Давыду и восхищённо прошептала:
– Ты был великолепен!
Давыд самодовольно ухмыльнулся, как мальчишка:
– Я ещё и не эдак могу!
– Тогда я долго от тебя не уеду, милый, – промолвила Ода, теснее прижимаясь к Давыду.
В последующие дни Давыд настолько осмелел, что позволял себе при челядинцах выказывать Оде свою симпатию, будто нарочно выставляя напоказ их греховную связь. Даже в присутствии жены Давыд мог приобнять Оду за талию или ласково коснуться губами её шеи, не понимая, что тем самым он ставит в неловкое положение и Оду, и свою супругу.
Жена Давыда Оде сразу понравилась. Хотя Любомиле было двадцать четыре года, выражение её лица и глаз было как у семнадцатилетней девушки, ещё не растратившей своих иллюзий. Любомила любила Давыда и души не чаяла в своих детях: семилетнем Святославе и пятилетней Варваре.
В присутствии Оды Любомила часто была объята смущением, поскольку Давыд имел привычку восторгаться своей мачехой. Мол, Ода и на лютне играет, и поёт красиво, и может дать дельный совет по любому поводу, и в людях разбирается, как никто…
Ода стремилась подружиться с Любомилой, но та всячески её избегала. А после того, как однажды Любомила застала Давыда и Оду целующимися, она и вовсе замкнулась в себе. Вскоре Любомила заявила мужу, что уезжает вместе с детьми в княжеское сельцо, расположенное на другом берегу озера Неро. Давыд не стал удерживать жену, радуясь тому, что теперь сможет все ночи проводить с Одой.
Однако случилось непредвиденное. Утром из Ростова уехала Любомила с детьми, а ближе к вечеру в город вступила дружина и обоз во главе с Глебом Святославичем.
За вечерней трапезой Глеб мрачно поведал Оде и брату о своих злоключениях.
– Изгнал меня из Новгорода Изяслав Ярославич, – молвил Глеб, то и дело подливая себе вина. – Из Киева приехал воевода Коснячко и начал городить какую-то чушь, будто я замышляю злое против дядей своих, будто собираюсь мстить им за Олега, ушедшего в Тмутаракань, будто тайно сношусь со Всеславом Брячиславичем… Ну и всякое такое!
А немного погодя в Новгороде объявился Святополк с дружиной. Кроме дружины он привёл большой отряд торков[74], якобы для войны с полоцким князем. Мне же было велено убираться из Новгорода в Суздаль.
– Как это в Суздаль? – встрепенулся Давыд. – Сей город в моём владении находится.
– Я то же самое сказал Коснячко и Святополку, – промолвил Глеб, – а они мне в ответ, мол, за Волгой земли обширные, там хватит уделов для всех Святославичей. Не нравится Суздаль, проси у брата Ярославль.
Рассерженный Давыд швырнул на стол деревянную ложку, отодвинув от себя глиняную тарелку с овсяным киселём.
Между тем Глеб продолжил свой невесёлый рассказ:
– Я хотел было созвать новгородцев на вече, дабы узнать, хотят ли они видеть своим князем Святополка, но бояре, сторонники Изяслава, сняли язык с вечевого колокола. Часть моей дружины была разоружена, а меня чуть ли не под стражей привели на подворье к епископу, который должен был примирить меня и Святополка. В общем, столковались мы на том, что мне дают отступного двести гривен серебра, еды на дорогу и провожают с честью из Новгорода.
Глеб тяжело вздохнул и умолк.
– А жена твоя где? – обратилась к Глебу Ода.
– Янка вместе с дочерью отправилась к своему отцу в Чернигов в надежде умолить его дать мне стол княжеский в черниговских владениях, – хмуро ответил Глеб.
– Ну и дела пошли, твою мать! – выругался Давыд.
В трапезной, освещённой пламенем масляных светильников, воцарилось тягостное молчание, которое нарушила Ода:
– Помните, после похорон вашего отца я всех вас, сыновей Святослава, тайно собрала вместе и в присутствии Бориса Вячеславича предлагала вам… – Ода осеклась, затем резко продолжила: – Вы сами знаете, что я вам тогда предлагала. Уже в ту пору я предчувствовала грядущие события. И, как видите, я не ошиблась.
Давыд и Глеб подавленно молчали.
