– Что же вы намерены делать теперь, братья Святославичи? – спросила Ода.
Давыд беспокойно заёрзал на стуле, но ничего не ответил, поглядывая на брата.
Глеб отпил вина из чаши и буркнул, не глядя на Оду:
– Дождусь известий от Янки, а там видно будет.
– Ежели в скором времени Олег и Борис придут на Русь, чтобы воевать с дядьями своими, поддержите вы их в этом начинании или останетесь в стороне? – опять спросила Ода, переводя взгляд с Давыда на Глеба.
Давыд вновь промолчал, ожидая, что скажет брат.
Глеб негромко повторил:
– Там видно будет…
Ода была не просто разочарована такой нерешительностью Давыда и Глеба. Она пылала возмущением, видя, что мужская порода и княжеское достоинство не пробуждают в них стремление к решительным действиям, к готовности бросить вызов дядьям и пролить кровь! Один уповает на жену, которой, может быть, удастся выпросить для супруга хоть какой-нибудь удел. Другой храбрится только на словах, а на деле страшится ратных трудов, как чумы, полагая за благо для себя довольствоваться тем, что имеет.
Ода удалилась в свою светлицу и прямо в платье повалилась на ложе. На душе у неё было тягостно и гадко. Ей было стыдно перед самой собой за то, что она имела слабость отдаться такому ничтожеству, как Давыд, что имела глупость поверить в его обещания при первой же возможности поднять меч на дядей своих. Такая возможность появилась, но Давыд выглядит потерянным и нерешительным. Он выжидает, что станет делать Глеб. А тот, несмотря на свои унижения, не собирается браться за меч по своей извечной склонности к миролюбию.
Оде хотелось плакать от обиды и разочарования. Получается, что старшие Святославичи, Глеб и Давыд, малодушнее своих младших братьев Олега и Романа. И уж конечно, Глеб и Давыд в подмётки не годятся отважному Борису Вячеславичу, который и в одиночку не побоится выступить против своих дядей.
На другой день спозаранку Ода приказала слугам запрягать лошадей. Она уже была готова сесть в свой возок, когда из терема выбежал заспанный Давыд и схватил её за руку.
– Куда же ты, матушка? И не погостила совсем! – торопливо забормотал он. – Неужто я обидел тебя чем? Не уезжай, останься! Что Глеб-то подумает… Подумает, что из-за него ты уехала не прощаясь.
Ода молча отталкивала от себя Давыда, но он продолжал удерживать её, не давая сесть в повозку. Слуги и телохранители Оды с интересом наблюдали за происходящим.
Наконец Ода натянуто улыбнулась и сказала:
– Сын мой, передай от меня Глебу поклон. Дай я тебя поцелую на прощание.
Ода схватила Давыда за рубаху и притянула к себе, но вместо поцелуя вцепилась зубами ему в щеку, да так сильно, что Давыд вскрикнул от боли и резко отпрянул прочь, зажимая ладонью окровавленную щеку. В глазах у него были испуг и недоумение.
Воспользовавшись этой заминкой, Ода юркнула в возок, крикнув вознице, чтобы погонял лошадей.
Пребывание Оды в Муроме в первые дни после возвращения из Ростова было тоскливым и безрадостным. Угрюмая, скучающая и злая Ода слонялась по терему от рассвета до заката, не зная, чем себя занять. Душа её горела жаждой мести к Изяславу и Всеволоду, но орудия мести не было. Ярослав, видя мрачное состояние матери, старался не приставать к ней с расспросами. Регелинда тоже держалась от Оды подальше, чтобы не вывести её из себя каким-нибудь словом, сказанным невпопад.
Ода пыталась занять себя чтением книг, которых было немало у Ярослава. Но все книги, попадавшие ей в руки, были о царях и полководцах из далёкой языческой древности, когда миром правил великий Рим, когда греческие и персидские цари в ожесточённом противостоянии строили многие сотни кораблей, срывали с насиженных мест огромные массы азиатских племён.
По ночам Ода просыпалась от лошадиного ржания и грозной поступи эллинских фаланг[75]. В её сумбурных снах проносились боевые колесницы, звучали боевые трубы, звенели мечи… Давно ушедшие в небытие полководцы казались Оде титанами, сверхлюдьми, полубогами, бросавшими вызов не только собственной судьбе, но и судьбам целых царств и народов. Их жизнь была похожа на величавый полёт орлов, на стремительную охоту больших гордых птиц. Все русские князья после Ярослава Мудрого казались Оде мелкими пташками по сравнению с Ксерксом[76], Александром Македонским, Цезарем[77] и Митридатом[78]. Ярослав же и его сводные братья Глеб и Давыд и вовсе казались Оде мотыльками, не способными противостоять даже воробьям.
Ода забросила книги и принялась писать письма германскому королю и своим саксонским родственникам, призывая их вмешаться в события на Руси или хотя бы усовестить Изяслава Ярославича, убедить его дать княжеские столы племянникам-изгоям. По вечерам Ода писала письма, а утром сжигала их в печи, ибо сознавала тщетность своих усилий добиться справедливости таким способом.
В разгар лета из Ростова в Муром прибыл воевода Гремысл, верный спутник Глеба во всех его мытарствах.
