– Брат, ещё гром не грянул, а ты уже испугался, – беспечно бросил Изяслав. – Вот управимся со Всеславом, тогда и за изгоев возьмёмся. Я хочу Тмутаракань тебе во владение отдать. Ведь по закону земли тамошние Чернигову принадлежат.
Ничего не сказал на это Всеволод. Но от Изяслава не укрылось, что в душе тот доволен таким намерением старшего брата.
По возвращении в Чернигов Всеволод ощутил столь явную неприязнь к себе со стороны Янки, что все размолвки с Изяславом показались ему сущим пустяком по сравнению с теми душевными муками, какие он испытывал, видя, что ненавидим родной дочерью.
Годовалая дочь Янки увидела вошедшего в светлицу деда и спросила у матери:
– Кто это?
Янка с жестоким спокойствием ответила:
– А это, Оленька, убийца твоего таты.
Присутствующая при этом нянька маленькой княжны пришла в такое замешательство, что едва не выронила из рук кружку с молоком.
Всеволод Ярославич на миг лишился дара речи, потом он стал выговаривать Янке, чтобы она не бросалась такими словами в присутствии дочери и слуг. Мол, вина за смерть Глеба лежит не на нём и даже не на Изяславе, но на безбожных язычниках, обитающих в лесах за Белым озером.
– И я скорблю по Глебу не меньше твоего, доченька, – сказал Всеволод Ярославич.
Сидевшая на скамье Янка вдруг начала хохотать безумным смехом всё сильнее и сильнее. Всеволод велел няньке унести княжну в другую комнату, а сам бросился к дочери, желая её успокоить. Янка продолжала хохотать, хотя у неё по щекам катились слёзы. Всеволод брал дочь за руки, тряс её за плечи, говорил ей ласковые слова, но всё было напрасно. Наконец прибежавшие служанки обрызгали Янку водой и кое-как успокоили.
Отец и дочь теперь трапезничали отдельно друг от друга. Им было тесно вдвоём в просторном тереме. Если Всеволод входил в покой, где находилась Янка, она тут же скрывалась за дверью. Постепенно отчуждение распространилось и на челядь. Никто из слуг не смел в присутствии Янки заговаривать со Всеволодом Ярославичем. Дружинники Глеба, вернувшиеся в Чернигов вместе с телом своего князя, неизменно сопровождали Янку в её прогулках за городской стеной. Всеволодовы гридни не смели приближаться к Янке и даже громко разговаривать при ней.
Каждое утро и каждый вечер Янка приходила в Спасо-Преображенский собор к могиле мужа, подолгу стояла там в одиночестве и беззвучно плакала.
Однажды ко Всеволоду Ярославичу пришёл взволнованный архидьякон[81] Богоявленской церкви, что на Третьяке, и сообщил:
– Дочь твоя, княже, вчерась заказала молебен за упокой души супруга своего. А после молебна Янка заплатила священникам и певчим, чтобы те каждый день молили Бога о скорейшей кончине Изяслава Ярославича и сына его Святополка. Вместо одной свечи Янка поставила на канун две. Я спросил её, по ком вторая свеча, а она в ответ, мол, по отцу моему. Я так и ахнул! Говорю ей, что отец-то твой живой-здоровый. А она мне: «Для меня он всё равно что мёртвый».
После всего услышанного от архидьякона Всеволод Ярославич с большой охотой покинул Чернигов, когда узнал, что близ Переяславля объявилась половецкая орда.
Уезжая, он не мог заглушить обиду в сердце: «Дожил! Родная дочь смерти мне желает. Вот сойдёмся с погаными в сече, наперёд всех пойду. Пущай сразит меня копьё иль стрела. Пущай доченька порадуется!»
Воевода Ратибор, являвшийся посадником в Переяславле, к прибытию Всеволода Ярославича уже исполчил переяславскую дружину и собрал пеший полк. Конные русские дозоры извещали Ратибора о всех передвижениях половецкой орды.
С той поры, как Изяслав Ярославич вновь утвердился в Киеве, переяславская дружина заметно усилилась. Причина была в том, что многие киевские бояре, спасаясь от мстительного Изяслава, перебрались в Переяславль вместе с семьями и всей чадью. Здесь оказались и бывшие любимцы Изяслава – бояре Чудин и Тука, а также боярин Зерновит и его братья. Изяслав не мог им простить того, что они не последовали за ним в изгнание, а предпочли служить Святославу.
На военном совете царило единодушное мнение воевод: нужно без промедления выступать против половцев, которые держат в осаде городок Лубны на реке Суле.
Всеволод вывел из Переяславля три тысячи всадников и семь тысяч пеших ратников. В составе конницы шла и молодшая дружина Всеволода, приведённая им из Чернигова.
На реке Суле степняков не оказалось. На месте пограничного града дымились чёрные развалины, среди которых лежали бездыханные тела его защитников. Следы орды уводили к реке Сожице, самому большому притоку Сулы. По берегам Сожицы было разбросано немало богатых деревень, где жили вольные смерды. Там же стояли два больших города, Прилук и Пирятин, защищавшие Переяславль с востока.
Русские полки настигли половцев в двух переходах от Пирятина.
