– Олег жив, так как никто не видел его мёртвым! – говорила она. – А Ратибор, собачий сын, ещё поплатится за свою ложь!
Давыд прислал Оде письмо, полное соболезнований по поводу смерти Олега. Однако между строк этого послания сквозили злорадство и язвительные намёки в адрес мачехи, лишившейся самого любимого из пасынков. Эта утрата для Оды, конечно же, чувствительнее потери мужа и киевского дворца, писал Давыд на плохой латыни.
В прошлом Давыд не раз слышал, как его отец ругает латынь, говоря, что на этом языке пошлость звучит напыщенно, а глупость величаво, потому-то латынь так любима католиками. Давыд намеренно в своём послании коверкал некоторые слова, схожие по звучанию или смыслу с названиями человеческих детородных органов. Своими эпистолярными ухищрениями Давыд старался подражать своему покойному отцу, который порой, издеваясь над братом Оды, священником Бурхардтом, писал тому письма, где гнусность и низость соседствовали с возвышенными мыслями о Боге и людских добродетелях. Святослав Ярославич был большим мастером в подобных проделках, благо латынь он знал в совершенстве.
Ода, прочитав письмо, швырнула его в печь.
Расхаживая по тесной горенке из угла в угол и прислушиваясь к завыванию вьюги за окном, Ода горько размышляла: «Давыд тщится сравниться остроумием с покойным отцом, но все его жалкие потуги вязнут в его нескрываемом злорадстве. Давыд всегда завидовал Олегу. И вот наконец-то он дождался известия о смерти брата. Ничтожество! Я не хотела мстить тебе, Давыд, но ты сам вынуждаешь меня к этому!»
Ода, которую одолевали отчаяние и злость, не зная, на кого выплеснуть свою мстительную ярость, вдруг обрела желанную цель и возможность покончить со своим унылым бездействием. Она стала думать, как бы ей посильнее досадить Давыду. Наконец Ода решила, что самое действенное зло – это смерть детей и жены Давыда.
Мысленно представив Давыда рыдающим над телом любимой супруги, Ода испытала душевное облегчение. Яд она купила ещё прошлым летом при случае у какого-то арабского торговца, который уж очень расхваливал своё смертоносное зелье.
Выждав несколько дней, Ода приехала в Ростов.
Она была сильно удивлена, когда увидела в светлице у Давыда огромную икону с изображением Спасителя. Установленная в красном углу икона отовсюду притягивала к себе взгляд. Было очевидно, что эта роскошная икона взята Давыдом из какого-то храма. Внушительные размеры этой иконы явно не подходили для этого помещения с довольно низким потолком и маленькими оконцами.
– У меня такое ощущение, что я угодила в монашескую келью, – заметила Ода.
– А у меня такое ощущение, что ты пожаловала ко мне неспроста, – в тон мачехе промолвил Давыд, развалившись в кресле и похотливо улыбаясь.
Ода приблизилась к Давыду и села к нему на колени.
– Твоей проницательности можно позавидовать, – с кокетливой улыбкой проговорила она, одновременно нежно теребя Давыда за ухо. – Я умираю от скуки в постылом Муроме.
– Я же предлагал тебе остаться у меня в Ростове, – сказал Давыд. – Ещё в позапрошлом году предлагал. Помнишь?
При этом руки Давыда с жадным нетерпением гладили грудь и бёдра мачехи сквозь ворсистую мягкую парчу. На Оде было длинное платье вишнёвого цвета с тёмными узорами на рукавах и по нижнему краю подола. В её тщательно прибранных волосах посверкивали серебряные заколки, украшенные драгоценными каменьями.
– Мы можем где-нибудь уединиться? – прошептала Ода на ухо Давыду.
Давыд словно ждал этого. Вскочив, он потащил Оду за собой в соседнюю светлицу, где царил беспорядок и витал запах пролитого вина. Лучи бледного зимнего солнца, с трудом пробиваясь сквозь разноцветные оконные стёкла, разгоняли по углам душный полумрак. В центре светлицы стоял длинный стол, застеленный белой скатертью и уставленный блюдами с объедками. Вокруг стола были расставлены стулья, о которые Давыд дважды запнулся, таща Оду за собой.
За печью находилась дверь в небольшую комнату с единственным окном. Там стоял большой сундук с книгами, небольшой стол и два стула, а также ларец с письменными принадлежностями на полке у окна. Там же за занавеской стояло ложе.
Эта комната была хорошо знакома Оде. В прошлый свой приезд она несколько раз уединялась здесь с Давыдом.
Княгиня брезгливо оглядела смятую постель.
– Я вижу, Давыд, ты частенько балуешься здесь с рабынями, – заметила она. – Я в такую грязь не лягу!
Давыд смутился.
– Я немедленно велю служанкам застелить чистую простыню, принести другое одеяло и подушки, – сказал он.
Давыд метнулся было к двери, но Ода удержала его.
– Ладно, не суетись, – промолвила она с небрежной усмешкой. – Попробуем всё сделать стоя. Помнится, в прошлый раз у нас это неплохо получилось. А это ложе велишь служанкам обновить ближе к ночи.
Давыд запер дверь на засов.
Он быстро разделся и помог раздеться Оде. Сначала они целовались, стоя обнажёнными на полу среди разбросанных одежд, возбуждая друг друга прикосновениями рук. Едва дело дошло до главного, как в дверь неожиданно постучали.
– Кого там чёрт принёс? – сердито рявкнул Давыд.
