Из-за двери прозвучал голос челядинца, сообщившего, что к князю пожаловал его тесть, боярин Ингварь.
Давыд выругался и крикнул слуге, чтобы тот проводил покуда гостя в покои княгини.
– Я приду туда же чуть попозже, – добавил Давыд.
Челядинец также сообщил, что супруга Давыда желает видеть Оду, но не может нигде её найти.
Давыд опять выругался и велел слуге убираться прочь.
– Нам надо идти, Давыд, – прошептала Ода. – Закончим начатое в другой раз.
– Хорошо. – Давыд принялся торопливо одеваться. – Надеюсь, ты не скоро уедешь от меня?
– Время покажет, – неопределённо ответила Ода.
Боярин Ингварь при встрече с Давыдом завёл разговор о том, что после смерти Олега и Романа именно ему надлежит сесть князем в Тмутаракани.
– На худой конец, пусть там Ярослав вокняжится, – сказал Ингварь. – Тмутаракань есть ваше родовое владение.
– Всеволод Ярославич уже взял Тмутаракань под свою руку, – заметила Ода, присутствующая при этом разговоре. – Там ныне сидит посадником его воевода.
– Не по закону это, – проворчал Ингварь.
– Ныне Всеволод Ярославич сам себе закон. – Ода тяжело вздохнула.
– Мне эта Тмутаракань и даром не нужна, – заявил Давыд. – Неужели Ярослав туда рвётся?
Давыд посмотрел на Оду.
– В том-то и дело, что не рвётся туда Ярослав, – криво усмехнулась Ода. – Ярославу и в Муроме хорошо.
Ингварю хотелось видеть своего зятя на тмутараканском княжении, поэтому он стал уговаривать Давыда бить челом Всеволоду Ярославичу, а Оду он стал просить посодействовать Давыду в этом. Но Давыд наотрез отказывался менять Ростов на Тмутаракань. Он даже рассердился на тестя, возжелавшего лишить его спокойного житья в Ростове и отправить на юг, в обиталище воинственных племён.
Ода подзадоривала Ингваря, говоря, что тмутараканские князья всегда сидели на злате-серебре, собирая мыто[96] с иноземных купцов, коих съезжается в Тмутаракань каждое лето видимо-невидимо. Ингварь продолжал убеждать Давыда, а тот упирался, твердя своё. Мол, ему Ростов милее и он за златом не гонится.
Находившаяся тут же Любомила в разговоре не участвовала. Ей было чуждо всякое честолюбие, было ясно, что она целиком на стороне мужа. Родной край был Любомиле дороже тёплого моря и богатств, которые скапливаются на его берегах.
Ода незаметно присматривалась к этой миловидной двадцатишестилетней женщине с немного грустными глазами и длинной русой косой. Ода старалась представить Любомилу лежащей в гробу, находя в этом какое-то странное удовольствие. Задуманное зло грело ей душу. Ода с большим удовольствием отравила бы самого Давыда, но ей хотелось сначала помучить его за то, что он не встал на сторону Олега и Романа, за то, что он не скрывает своей мстительной радости по поводу гибели своих родных братьев.
Яд постоянно находился при Оде, которая каждый день выжидала подходящего момента, чтобы подсыпать его в питьё Давыдовой супруге. И вот наконец такой случай подвернулся.
В один из вечеров челядинка принесла две чаши с медовой сытой[97] для Оды и Любомилы, которые сидели за пяльцами. Любомила удалилась, чтобы дать служанке какое-то поручение. Ода ненадолго осталась в комнате одна. Она вынула медальон, висевший у неё на шее, и уже протянула руку к чаше со сладким напитком, но тут какая-то неведомая сила остановила её.
Ода вдруг вспомнила про детей Давыда, которых она видела каждый день и которые так тянулись к ней, особенно семилетняя Варвара. А Любомила носит под сердцем третьего ребёнка.
Объятая смятением, Ода встала и стремительно вышла из светлицы. Она пришла в свои покои и, упав на постель, залилась слезами.
На другой день Ода уехала из Ростова, ничего не объясняя Давыду, который был сильно огорчён её внезапным отъездом.
После Рождества в Муром пожаловал посол из Киева – боярин Богуслав, отец Бажена. Всеволод Ярославич требовал выдать ему Людека, на котором была кровь Изяслава Ярославича.
Богуслав передал требование великого князя Ярославу в присутствии Оды, являвшейся главной советчицей своему сыну.
– Коль не выдашь ты Людека, княже, то не быть тебе князем в Муроме, – сказал Богуслав. – Зело сердит на этого ляха Всеволод Ярославич. Людек убил его родного брата. Он же подговаривал Регнвальда и Инегельда не уступать Тмутаракань киевскому князю.
Сидящий на троне Ярослав побледнел, его беспокойный взгляд метнулся к матери, восседающей чуть в стороне на стуле с высокой спинкой.
– Этого и следовало ожидать, сын мой, – с холодной торжественностью произнесла Ода. – Я думаю, что Людек – это лишь предлог, чтобы изгнать тебя из Мурома.
– Против Ярослава Святославича великий князь зла не держит, он зол токмо на Людека, – поспешно вымолвил Богуслав. – Выдайте Всеволоду Ярославичу этого ляха, и вся недолга.
– Людек не один к нам из Тмутаракани прибыл, – проворчал Ярослав. – С ним более тридцати Олеговых гридней и слуг. Эти люди за Людека стеной встанут!
– Может, хитростью как-нибудь скрутить Людека или опоить его каким-нибудь зельем, – неуверенно проговорил Богуслав, поглядывая то на Оду, то на Ярослава.
