Всё произошло очень быстро. Нерадец, заметивший опасное движение руки Эльжбеты, успел предостерегающе крикнуть. Спирк не успел отреагировать на это предостережение. Направляемый рукой Эльжбеты кинжал вонзился в него почти по самую рукоять. Спирк взревел, как смертельно раненный зверь. Левой рукой он вырвал кинжал из своего кровоточащего живота и всадил его прямо в сердце Эльжбете.
Полька умерла мгновенно.
Перешагнув через обнажённое тело бездыханной Эльжбеты, распростёртое на снегу, Спирк направился к возку, в котором плакал младенец. Сделав несколько шагов, Спирк рухнул на колени, силы быстро покидали его.
Отыскав взглядом Нерадца, Спирк, корчась от боли, прохрипел:
– Иди… убей щенка…
Нерадец стремительно бросился к крытому возку, заскочил внутрь. В следующее мгновение плач младенца прекратился.
Где-то невдалеке раздалось конское ржание.
Выскочив из кареты, Нерадец прислушался.
– Надо уходить! – крикнул он Спирку. – Похоже, всадники приближаются сюда со стороны Дорогобужа.
Спирк вяло махнул рукой:
– Уходи сам. Я уже не жилец.
Нерадец подбежал к одной из лошадей, вскочил в седло. Ещё раз бросив взгляд на Спирка, Нерадец увидел, как тот перерезал себе горло и в предсмертных конвульсиях забился на окровавленном снегу всего в нескольких шагах от мёртвой Эльжбеты.
Славянское племя вятичей издревле занимало земли в междуречье Оки и Волги, потеснив лесные племена мери, муромы и мещеры[103]. Вятичи последними из восточнославянских племён покорились власти киевских князей. Вятичей пытались обратить в христианскую веру Владимир Святой и Ярослав Мудрый. Однако всё, что смогли сделать на этом поприще князья-христиане, – это обратить в веру Христову жителей местных городов. Глубинные же владения вятичей, заросшие дремучими лесами, так и остались недосягаемыми для князей и священников, несущих православие. В лесных вятичских городищах, как и встарь, люди поклонялись деревянным идолам, приносили кровавые жертвы. У вятичей, что скрывались в лесах, имелись и свои князья, независимые от Киева. Про этих лесных князей знали люди, живущие в Ростове, Суздале, Муроме и Рязани…
Князья-христиане, державшие свои столы в Муроме и Ростове, предпочитали особо не обременять вятичей поборами и не совались в лесную глушь, дабы не злить язычников.
Но однажды случилось так, что среди вятичей прокатилась волна неповиновения. Крещёные вятичи и язычники повсеместно объединялись в отряды, жгли церкви, убивали священников и княжеских тиунов[104]. Во главе этого движения стоял вятичский князь-язычник Ходота.
Давыд Святославич, исполчивший свою дружину против Ходоты, не только был разбит в сражении, но и жены лишился. Яровит, сын Ходоты, с отрядом воинов напал на княжескую загородную усадьбу, пограбил её, челядь в неволю увёл. Захватил Яровит и княгиню Любомилу.
Ростовские послы, прибыв в Киев, слёзно умоляли великого князя послать войско против восставших вятичей. Всеволод Ярославич накричал на послов, виня их и Давыда Святославича в малодушии. Однако войско в Залесскую Русь он всё-таки послал, чтобы не дать Ходоте собраться с силами. Во главе объединённой киевско-черниговской рати встал Владимир Всеволодович.
Под стягами Владимира Всеволодовича в Ростов прибыли шесть тысяч пеших ратников и две тысячи конников. Давыд Святославич при встрече с Владимиром Всеволодовичем сразу начал сетовать, мол, воинство у того слишком невелико. К тому времени Давыд был вторично разбит восставшими вятичами, о чём свидетельствовала его перевязанная льняными лентами раненая правая рука.
– Далече Киев и Чернигов от здешних краёв, поэтому великий князь не ведает в полной мере тяжесть наших бед, – жаловался Давыд Владимиру. – В городах здешних люди ещё худо-бедно признают мою власть, ибо народ в городах сплошь крещёный. Но в селениях вятичей, кои в лесах затеряны, живут одни язычники. И язычников этих в лесах и болотах – великое множество. Их там как комаров! У меня дружина не слабая и в пешем полку ратников было не менее семи тыщ, но безбожный Ходота привёл к Ростову около двадцати тыщ язычников. Обступили нас вятичи со всех сторон, как волки лося. Кабы не сила небесная, так не быть бы мне живу!
Давыд принялся усердно креститься левой рукой на большую икону Спасителя, установленную в красном углу просторной светлицы.
– Где случилась последняя битва с ратью Ходоты? – поинтересовался Владимир Всеволодович.
– В Шеренском лесу, – ответил Давыд, усаживаясь в кресло с подлокотниками. При этом он бережно поддерживал свою раненую руку.
– По ту сторону реки Пухломы иль по эту? – вновь спросил Владимир, хорошо изучивший здешние места ещё во время своего княжения в Ростове.
– По эту сторону, – промолвил Давыд. – Ходота бесчинствует между Ростовом и Суздалем. Смерды ему помогают повсеместно, городская беднота тоже на его стороне. В летнюю пору до городищ, где Ходота скрывает свою дружину, никак не добраться: места там гиблые, сплошь трясины непролазные. Вот и приходится зимой воевать.
